Юрий Макаров - Моя служба в Старой Гвардии. 1905–1917

Деревня Порытые расположена на пологом скате невысокого холма, вдающегося в поле мысом. Весь этот мыс опоясывает ручей, в это время замерзший, на котором стоит мельница. Параллельно ручью, по верху холма идет широкая дорога с канавами по бокам и с парапетом из полуаршинных валунов. За ручьем во все стороны расстилается широкое поле. За полем, шагах в 1000, на горизонте лес. В поле, впереди мельницы, почти на половине дороги; до леса, кладбище с каменной оградой. Позиция была прекрасная и если бы дали нам полубатарею, да штук 5 пулеметов, мы бы с двумя ротами отсиделись бы на ней хоть от бригады.

Первым делом мы с Дивовым поделили боевые участки. Я взял себе левый с мельницей, по фронту шагов 300, а он правый. К нему же влились оставшиеся стрелки. Как уже сказал нам Таралло, справа от Дивова заняли позиции уцелевшие стрелки, под командой генерала Бендерова (болгарина на русской, службе). Ему же подчинялись и мы. Слева от моего участка, насколько нам было известно, не было никого. Чтобы обезопасить себя от сюрпризов с этого фланга, мы с Дивовым решили выслать на 1/2 версты влево офицерский дозор. С дозором пошел Бойе.

Когда придут немцы мы не знали, поэтому каждая минута была дорога. Мы с Купреяновым расположили наши войска таким образом: перед мельницей вдоль ручья — первый взвод под его командой; шагов на сто, позади и справа, с возвышением над ними сажени на две, так что могли палить им через головы, вдоль дороги за камнями, расположились 2-ой и 3-ий взводы. С ними засел в траншею и я. Сзади еще выше нас, у самой деревни, расположился 4-ый взвод с фельдфебелем Ситниковым. Этот взвод был как бы в резерве, но мог палить, и палил через головы и наши, и Павлика. Таким образом, хоть и без артиллерии и без пулеметов, была нами сооружена трехъярусная оборона, для наступающего по открытому полю, вещь весьма неприятная.

Беспокоило нас с Павликом торчавшее почти посередине поля, т. е. между нами и лесом, кладбище. Стены у него были крепкие, каменные. Разрушить нам его было невозможно, а оборонять немыслимо, слишком оно уже было выдвинуто вперед. А так, как оно стояло, мы знали, что немцы за его стенами будут накапливаться. Но делать было нечего… Послали на кладбище отделение в 10 человек с приказанием, во-первых, измерить все расстояния, а затем расположиться за оградой, а когда немцы покажутся, открыть по ним самый свирепый огонь, по 10 патронов с человека, после чего тикать назад. Кроме неприятной неожиданности противнику, это должно было дать нам знать, что пора кончать работы и занимать места.

А работы было очень много. За исключением придорожной канавы, где устроились мои два взвода, и которые тоже нужно было расширять и углублять, остальные два окопа нужно было рыть наново. В военном училище мы, юнкера, сами рыли стрелковые окопы малыми лопатами. В полку на занятиях сколько раз я видел, как, их рыли солдаты… И всегда это дело подвигалось очень медленно. За два часа бывало выроют такой окопчик, что просто смотреть не на что. В этот раз был февраль месяц. Земля промерзла и была твердая как камень. Но тут каждый работал для себя, уже не за совесть, а за страх…

Меньше чем через час были готовы такие окопы, что в них можно было и лежать и сидеть. Натащили в них соломы, а бруствера маскировали. Единственно что меня беспокоило, это небольшой сенной сарайчик, шагах в 5 за окопом резерва. По всем правилам его следовало бы разрушить, но на это у нас положительно не было времени, а располагать окоп иначе не хотелось. Тогда у людей не было бы такого отличного обстрела, а при нашем беспулеметном состоянии, каждая винтовка была на счету.

Только что начали маскировку окопов, как видим из леса через поле, держа направление на нас, во весь опор, сыпят 3 всадника. За ними из леса выстрелы. Влетели в деревню. Передний соскочил.

— Где здесь старший офицер? — Показали на меня. Подбежал, щелкнул шпорами и лихо отрапортовал:

— Разъезд 19-го Гусарского Иркутского полка. Младший унтер-офицер Сидоренко. — Протянул конверт полевого донесения. — Извольте прочесть и расписаться.

В донесении, отлично написанном, сообщалось, что неприятельская колонна, силою около бригады пехоты с артиллерией, двигается по опушке леса параллельно нашему фронту. За ней, на дистанции полуверсты идет еще колонна. Конницы нет.

Я расписался на конверте и говорю:

— Молодцы, Иркутские гусары!

— Счастливо оставаться, Ваше Благородие! — Вскочил на коня и был таков.

Нужно сказать, что гусарское пожелание «оставаться счастливо» было как нельзя более уместно и своевременно.

Не успели гусары скрыться за домами, как наш дозор на кладбище открыл по опушке леса бешеную пальбу. Значит и они что-то увидели, если не колонны, так дозоры. Расстреляв свои патроны, они, как было им приказано, прибежали назад.

Минут через 10 началась по нас артиллерийская стрельба. Била, нужно думать, батарея с самой короткой дистанции, чуть не прямой наводкой, по деревне гранатами и зажигательными. Сразу же начались пожары. Как сейчас помню, из одного дома, который зацепила граната, выскочила простоволосая женщина с ребенком на руках и с диким воем стала бегать вокруг горящей избы. Через полчаса вся деревня была в огне. Счастье еще что не было ветра, хотя тушить все равно было некому.

Покончив с деревней стали бить уже прямо по нас. Стреляли легкими. Приблизительно до часу дня все было сравнительно благополучно. Несмотря на сотни гранат, которые рыли воронки и сзади и спереди, ни одна прямо в окопы пока не попала. Около часу одна все-таки угодила почти в самый наш окоп. Упала и разорвалась в 4-х шагах сзади. Адский грохот, пахнуло жаром, вспышка зеленоватого света, удушливая вонь какого-то газа и летящие камни и комья земли… Когда мы очухались, оказалось, что третьему от меня солдату снесло полголовы, а еще через несколько человек одному осколком проломило грудь. Через несколько минут он умер.

Пока что мы не дали ни одного выстрела. Винтовок на бруствер не клали и большинство сидело не выставляя голов. Около меня устроились 4 человека моей связи, которые в мой 12-кратный бинокль по очереди наблюдали за тем, что делается у врага. Около 2-х часов дня у немцев началось движение. Орудийный огонь еще усилился. Застрекотали пулеметы и стали брить по нашим окопам. Струя шла то слева направо, то справа налево. Пули щелкали по камням бруствера. Когда струя приближалась, головы ныряли за бруствер, а потом, как трава после вихря, подымались снова.

Пулеметный огонь вдруг сразу прекратился.

— Вашсродие, идут!

Я стал на колени и схватил протянутый бинокль. Впрочем, отлично было видно и без бинокля. От леса отделилась разомкнутая линия людей в касках с шишаками. Винтовки несли в руках. Взводу Павлика они из-за кладбища не были видны, но нам и резерву Ситникова наступление было видно как на ладони. Когда от леса отделилась 2-ая линия, но моему знаку, оба окопа, сто двадцать человек, открыли огонь, не пачками, а частый и очень прицельный. Расстояния все были измерены. Немцы бросились на землю, и подобрав раненых снова отхлынули назад в лес.