Джон Херси - Возлюбивший войну

Я опустился на колени, прополз по проходу к своей кабине, с помощью одной руки - в другой я держал переносный баллон с кислородом - протиснулся через люк и уже сидел на корточках между сиденьем Мерроу и моим, вытянув вверх правую руку, так что она повисла в воздухе, но прежде чем встать, посмотрел вперед и увидел, что со стороны двенадцати часов сверху на нас заходят четыре одномоторных истребителя, подкреплявших атаку первой группы. Наш самолет был ведущим; они собирались разделаться с нами; я это понимал.

В течение нескольких следующих секунд мое поведение явно шло вразрез со здравым смыслом. Мой защитный жилет лежал под сиденьем рядом со мной (возможно, я вспомнил о нем, скользнув по нему взглядом), и мне внезапно захотелось так и остаться скорченным в три погибели, сжаться до предела, прикрыться легкой броней защитного жилета, хотя обычно я почти не пользовался им, таким неудобным он показался после первых же рейдов. Я потянул жилет, но он не поддавался; я уперся ногами в стенку самолета и снова потянул, но жилет за что-то зацепился; в течение нескольких сумасшедших мгновений мне казалось, что моя жизнь всецело зависит от того, достану я жилет или нет, и я продолжал отчаянно тащить и дергать его, хотя разумнее всего было бы спокойно выяснить, за что он зацепился.

В конце концов я отказался от своих попыток и уже начал подниматься, когда раздался ужасающий шум - ничего подобного мне еще не доводилось слышать.

Одновременно из носовой части по проходу промчался порыв леденящего ветра.

Самолет встал на крыло и начал входить в штопор, и я едва успел броситься поперек своего сиденья и судорожно в него вцепиться. Казалось, мы падаем.

Глава десятая

НА ЗЕМЛЕ

С 30 июля по 16 августа

Объявление об отмене состояния боевой готовности на ближайшие три дня вылетело из громкоговорителей базы, как шумная стая ворон из рощи, где стояли наши казармы, и означало - наконец-то! - окончание июльского "блица".

Собрав последние силы, я поднялся с койки, на которой лежал одетый, помчался к телефонной будке в ойицерском клубе, позвонил в меблированные комнаты в Кембридже, где жила Дэфни, и впервые за все время не застал ее дома. Я посидел за пивом и потрепанным экземпляром "Панча" (в свое время его тайком принес в клуб Кид Линч), потом позвонил вторично, но Дэфни еще не вернулась. Пытаясь скоротать время до следующего звонка, я прошел мимо доски объявлений у офицерского клуба и заметил приказ, гласивший, что американским военнослужащим запрещается пользоваться железнодорожным транспортом на все время английских праздников с тридцатого июля (то есть с сегодняшнего дня) до третьего августа. От крайней усталости в голове у меня стоял туман, но все же я смутно припомнил, что в день похорон Линча Дэфни упоминала об этих праздниках. Упоминала ли она о своих планах на праздничные дни? Не помню. А вдруг она куда-нибудь уехала? Уехала на пять дней! Мне не давало покоя мое решение заключить с противником сепаратный мир и отречься от всего, что связано с войной и убийством, в пользу самоотверженной любви, - решение, принятое перед самой посадкой после того рейда, - и мне было просто необходимо поскорее повидаться с Дэфни и все ей рассказать. Я снова позвонил, и снова безрезультатно. На этот раз ее квартирохозяйка миссис Коффин, так презиравшая американцев, отвечала с откровенной грубостью. Я чувствовал, что вот-вот сойду с ума. Прошу извинить, но не может ли миссис Коффин сказать, не уехала ли мисс Пул куда-нибудь на праздники... У нее меблированные комнаты, а не детективное агентство... Но мне нужно во что бы то ни стало переговорить с мисс Пул... Миссис Коффин не в состоянии материализовать мисс Пул из воздуха...

Глупея от утомления и беспокойства, я спросил, не согласится ли миссис Коффин записать номер телефона и попросить мисс Пул позвонить мне сразу же по возвращении. Мне показалось, что миссис Коффин записывает номер, но я не мог сказать с уверенностью, так ли это было на самом деле.

Едва я повесил трубку, беспокойство охватило меня с новой силой. А что, если кто-нибудь окажется в будке телефона-автомата в тот момент, когда Дэфни попытается связаться со мной? А что, если миссис Коффин не услышит, как она вернется? А что, если она вернется поздно? А что, если вообще не вернется?

Я пошел в бар, заказал двойную порцию виски и выпил одним глотком. Виски сразу ударило в голову, - видимо, сказалось мое состояние, и я проснулся около одиннадцати; я уснул в кожаном кресле, у меня онемели шея и рука. Еще полусонный, я кое-как доковылял на подгибающихся ногах до бара и спросил у Данка Фармера, не звонил ли мне кто-нибудь по телефону-автомату, но Фармер, не расстававшийся с мечтой о переводе в строй и не видевший во вторых пилотах для себя никакого прока, прогнусавил:

- Как вы думаете, под силу мне обслуживать дюжин шесть маньяков-алкоголиков и бегать отвечать на телефонные звонки? У меня всего две руки.

Он разворчался, и я понял, что на него нечего рассчитывать; я снова набрал номер Дэфни, и на этот раз телефон в Кембридже звонил, звонил, звонил; я понимал, что миссис Коффин скорее всего легла спать, но, скрежеща зубами, не вешал трубку, и она в конце концов ответила, однако наотрез отказалась подняться наверх, к мисс Пул, но потом все же согласилась, и Дэфни оказалась дома.

Я участвовал в шести рейдах на протяжении семи дней, видел Кида мертвым, хорошо представлял, что такое самоотверженная любовь, хватил основательный глоток виски, и все же только сейчас, услышав вновь голос Дэфни, почувствовал себя пьяным и, повесив трубку, не знал, что говорил сам и что отвечала моя Дэфни.

Я смутно припоминал, что она собиралась поехать в Девоншир вместе с приятельницей по имени Джудит и что, кажется, обещала отказаться от поездки и встретиться со мной в Лондоне послезавтра (я сказал: "Боже, любимая, я хочу спать. Я хочу спать, спать, спать!"), то есть первого августав десять часов утра в обычном месте, на станции метро "Лейстер-сквер". Я почти не сомневался, что так она и сказала.

Падая на койку, я еще пытался установить, то ли я сам придумал какую-то Джудит, то ли ее придумала Дэфни. Она никогда не упоминала при мне о близкой приятельнице по имени Джудит.

Потом я двадцать часов спал.

После пробуждения я потратил остаток дня тридцать первого июля на поиски какой-нибудь возможности добраться завтра рано утром до Лондона. В конце концов я отыскал майора, ухитрившегося раздобыть для себя штабную машину, и он согласился разделить со мной компанию.

Я пришел на место нашей встречи несколько позднее - в десять минут одиннадцатого. Дэфни обычно приходила на свидания раньше меня, в назначенное время я уже заставал ее на месте, но на этот раз первым пришел я. Город казался зловеще притихшим, опустошенным и ненужным, как испорченные часы, в которых уже не пульсирует время. Магазины были закрыты. День был воскресный да к тому же праздничный. В туманном небе носились темные голуби. Газетный киоск - около него мы обычно встречались - оказался закрытым. Иногда мимо меня, подобно призраку, проплывал пустой красный автобус.