Альфред Штекли - Галилей

В Рим ушло донесение инквизитора, именно такое, какое, должно было произвести наиболее выгодное впечатление. А тем временем Галилей, «скорее похожий на мертвеца, чем на живого человека», с поразительной целеустремленностью продолжал свое дело. Он расширял давнюю работу о силе удара, обдумывал новые теоремы, диктовал письма. Книгу, которая печаталась у Эльзевиров, он не считал законченной. Издатели торопили его с присылкой дополнений, но Галилей предпочел, чтобы новые диалоги лучше вышли без разделов, которые он первоначально хотел туда включить, чем со страницами, нуждавшимися в доработке. Заказанные латинские переводы своих сочинений он проверял сам, внимательно слушал, вносил поправки. Эльзевир собирался издать в одном томе переводы всех его итальянских работ, предшествовавших «Диалогу».

Галилей не отказывался от своих планов. Инквизиция приговорила его к бессрочному заточению. Он тоже, стало быть, «вычеркнут из книги живых»? Не слишком ли рано причислили его к умолкнувшим навек?! В нем все еще жил дух полемиста и борца. Он даже не оставил мысли выпустить в свет «книгу заметок на полях», чтобы проучить противников, нападавших на его учения. Он продолжал следить за новинками, велел их ему читать, диктовал свои соображения и не без язвительности опровергал закоренелые заблуждения. У Урбана была навязчивая идея — в состоянии ли еще Галилей распространять проклятое учение о движении Земли? Это была и его, Галилея, «навязчивая идея». Он не только «был в состоянии», но и стремился найти новые, еще более убедительные доводы в пользу движения Земли. С явной неприязнью относился Урбан к его учению о приливах и отливах, этому нагляднейшему, по мысли Галилея, свидетельству, что Земля движется. Казалось, именно этой темы осужденный Галилей и должен был страшиться пуще огня. Но уже слепой, он снова задумал и стал осуществлять широкий план сбора новых наблюдений за приливами и отливами, просил проводить необходимые замеры в Венеции и других приморских городах. В голове его постоянно рождались новые идеи. Пусть он сам теперь и лишен возможности наблюдать. Мысли его подхватят и разовьют ученики! Круг интересовавших его проблем не сужался. Несмотря на болезни и потерю зрения, он успевал многое делать. Ему помогали верные, скромные, умеющие молчать люди.

В те самые дни, когда донесение инквизитора о дряхлом старике, который только и может, что говорить о своих болезнях, шло в Рим, Галилей диктовал пространное письмо, целое сочинение, о либрации Луны.

Граф Ноайль, осведомленный Диодати о замысле Галилея, с радостью согласился на посвящение. Эти вступительные страницы давно ждали в Лейдене. Галилей принялся составлять посвятительное письмо. Он-де считает актом великодушия, что Ноайль распорядился его работой, ибо сам он, напуганный судьбой других своих сочинений, не хотел больше, ничего публиковать. Список этого труда он передал Ноайлю, когда встретился с ним при его возвращении во Францию. Потом вдруг совершенно внезапно Эльзевиры сообщили ему, что его работа находится в печати и он должен решить, кому ее посвятить. Взволнованный столь неожиданной новостью, он заключил, что желание Ноайля распространить его, Галилея, известность и явилось причиной того, что настоящее сочинение оказалось в руках печатников.

Галилей старательно уверял, что не он, а Ноайль без его ведома решил публиковать его диалоги и отдал рукопись Эльзевирам. Он сам-де не думал ее печатать, а хотел, чтобы это его сочинение оставалось «в более тесных кругах». Поэтому он и намеревался, изготовив списки, послать их в разные страны для ознакомления специалистов. Но сейчас, когда дело уже сделано и остается только снабдить книгу посвящением, он считает своим долгом посвятить ее графу Ноайлю.

Флорентийский инквизитор прислал в Арчетри гонца с запиской. Их святейшество дозволил Галилею перебраться во Флоренцию для лечения. Прибывши в город, тот должен явиться в Святую службу, чтобы получить предписания, как вести себя.

Галилей не заставил себя ждать. В комнату, где находился инквизитор, слуги внесли его в портшезе. Он выглядел совершенно больным. Инквизитор поставил его в известность о тех условиях, на которых ему разрешили переехать в город: он не должен появляться на улице, не должен устраивать в своем доме открытых или тайных сборищ и собеседований. Но особенно их святейшество настаивает: под угрозой тягчайшей кары, пожизненного заточения в тюрьме инквизиции и отлучения от церкви, Галилею категорически запрещается беседовать с кем бы то ни было о его проклятом мнении относительно движения Земли!

Об освобождении ни слова. Галилей по-прежнему узник инквизиции, только в другом месте.

Поблагодарив за оказанное снисхождение, Галилей обещал держаться полученных предписаний. Да разве он способен их нарушить, когда все его помыслы принадлежат врачам и недугам? Посетители? Сборища? Ведь его дом на самой окраине, кто захочет тащиться через весь город, чтобы повидать слепого и немощного старика? Он, Галилей, молит лишь об одном: пусть их преподобие выпросит для него в Риме еще одну милость — пусть дозволят, чтобы по праздникам он мог, если не помешают болезни, велеть отнести себя послушать мессу в церквушку, лежащую в двадцати шагах от дома.

Благочестивейшая просьба! Разумеется, о беседе с Галилеем инквизитор сообщил в Рим. Там все еще чего-то опасаются? Разговор с сыном Галилея, писал Муццарелли, еще более утвердил его в убеждении, что опасаться нечего. Винченцо произвел на него впечатление человека благонравного. Он-де чувствует себя весьма обязанным за дозволение отцу лечиться во Флоренции. Инквизитор предупредил Винченцо, чтобы тот не разрешал подозрительным лицам беседовать с отцом и быстро бы выпроваживал тех, кто иной раз придет его навестить. Винченцо, надо думать, понимает, что дозволение жить во Флоренции может быть в любой момент отобрано? Следить за тем, чтобы приказ Святой службы неукоснительно выполнялся, — первейшая обязанность любящего сына. Ведь в собственных интересах Винченцо, подчеркивал в своем донесении инквизитор, следить, чтобы с отцом не стряслось дурного, чтобы тот не угодил в тюрьму и не помер бы прежде времени, ибо с его смертью семья потеряет тысячу скуди, которые государь ежегодно выплачивает своему математику!

В Риме должны быть уверены, считал Муццарелли, что на сына Галилея инквизиция вполне может положиться.

Письмо и золотая цепь из Нидерландов давно уже были в Ливорно. Об этом знали при дворе. Цепь цепью, но для него куда важней ожидаемый приезд Гортензия. Галилей не торопился получить почетный подарок. На это были причины. Печатание диалогов в Лейдене подходило к концу. Скоро книга выйдет в свет. Как воспримет ее Урбан? Обрушит на голову дерзкого узника новые кары?