Александр Бондаренко - Михаил Орлов

Военная, а тем более солдатская служба в мирное время — занятие весьма скучное. Однако читатель будет избавлен от подробного (в соответствии с Кавалерийским уставом, которым всё было определено) описания мирного бытия гвардейских кирасир, как оказался избавлен от такой жизни эстандарт-юнкер Михаил Орлов. Ведь в то самое время, когда он поступил в полк, Российская императорская гвардия уже готовилась к так называемому «Цесарскому походу», план которого был выработан австрийскими союзниками в Вене весной 1805 года, а затем утверждён императором Александром.

О поводе и причинах этого похода написано немало, поэтому напомним обо всём в нескольких словах. В ночь с 14 на 15 марта 1804 года отряд французских конных жандармов вторгся на территорию Баденского курфюршества, где в городке Эттенхейм мирно проживал себе 32-летний принц Луи Антуан Анри де Бурбон, герцог Энгиенский, имевший несчастье оставаться последним представителем рода Конце, следовательно — потенциальным наследником французского престола, на который нацелился Наполеон. «Добрые люди» — прежде всего министр иностранных дел Шарль Морис де Талейран-Перигор (вскорости — князь Беневентский) — закрутили интригу, в результате которой злосчастный герцог был захвачен, вывезен во Францию, спешно судим неправым судом и расстрелян во рву парижского Венсеннского замка в ночь на 21 марта. Можно сказать, что Наполеона «повязали кровью», тем самым открыв ему дорогу к престолу: 18 мая того же года он был провозглашён императором французов.

Расстрел невинного Бурбона вызвал возмущение европейских монархов, которое, разумеется, постепенно и неизбежно сошло бы на нет, если бы всё тот же Талейран, по своей должности министра, не подготовил ответное письмо Александру I, являвшееся откровенной провокацией. В нём говорилось:

«Жалоба, предъявляемая ныне Россией, побуждает задать вопрос: если бы стало известным, что люди, подстрекаемые Англией, подготавливают убийство Павла и находятся на расстоянии одной мили от русской границы, разве не поспешили бы ими овладеть?»{39}

Общеизвестно, что Павел I был убит, да ещё и с молчаливого (в лучшем случае!) согласия своего сына, однако говорить об этом в России было не принято. Человек глубоко религиозный, Александр Павлович тяжело переживал своё участие в отцеубийстве — но это была его личная драма. И тут вдруг такая откровенная, публичная оплеуха, да ещё с конкретизацией сил, стоявших за этим преступлением…

«За короткий срок многое изменилось в Европе, — резюмировал историк Альберт Захарович Манфред. — О непобедимом союзе Франции, России, Пруссии не приходилось больше думать. Скорее наоборот, надо было считаться с реальной возможностью образования новой, третьей коалиции против Франции»{40}.

В Первую коалицию, ещё в 1793 году, вошли Англия, Голландия, Австрия, Пруссия, Испания, Португалия, Пьемонт, Неаполитанское королевство, Тоскана, Парма, Модена и даже сам римский папа — то есть почти вся Европа. Вторая коалиция, созванная в конце 1798 года, была не столь многочисленна, но гораздо серьёзнее: под флагом всё той же Англии объединились Австрия, Россия, Неаполитанское королевство и Турция. Если бы тогда союзники не предали Россию, то Париж вполне мог капитулировать в конце 1799 года… Так что нельзя не согласиться: союз Франции, России и Пруссии действительно был бы непобедимым. Кому ж он был невыгоден? Тому, кто создавал и Первую, и Вторую коалиции — Англии.

Всего лишь один провокационный, оскорбительный выпад в письме — и болезненно самолюбивый Александр I считает Наполеона своим заклятым врагом, а Великобритания вновь «правит бал» на континенте. Хотя именно тогда старушка Англия навсегда могла превратиться в полузабытую «европейскую провинцию», типа Швеции или Испании, недавно ещё доминировавших в Европе, точно так же, как она сейчас…

Сколь же прав был Михаил Лермонтов, записавший в «Дневнике Печорина»: «О самолюбие! ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар!..»{41} Разумеется, в данном случае приподнять земной шар не удалось, но со своей оси он оказался сдвинут основательно…

Заметим: дипломатические отношения России с французским правительством были разорваны 17 мая 1804 года, а 18-го Наполеон стал императором.

«Превращение Французской республики в Империю являлось угрозой для Европы. Говорили, что Наполеон выбрал титул императора, не желая встревожить Францию именем короля… Европа справедливо опасалась честолюбия нового императора. Россия и Швеция отказались признать его»{42}.

Однако в то время наш юный герой был далёк от политики и лично ещё не знаком ни с Александром I, ни с Наполеоном. Поэтому обратимся к военным планам ожидавшейся кампании, ведь мало кому известно, что союзники намеревались развернуть боевые действия сразу на четырёх направлениях, в разных концах Европы.

В частности, на побережье морей Балтийского и Немецкого, как тогда называлось Северное море, должны были действовать шведские, русские и английские войска; в долине Дуная — австрийцы и русские; в Ломбардии, области в Северной Италии, — исключительно австрийцы; в Южной Италии — русские, неаполитанские и английские войска. Австрийский император выставлял четверть миллиона человек, российский — 180 тысяч… Русские войска состояли из Северной, Волынской, Литовской и Подольской армий, двух отдельных корпусов, резервного корпуса, стоявшего на границе, формировалась ещё и резервная армия.

Планы были, как говорится, наполеоновские, а вера в собственную победу, соответственно, непоколебимая…

Хотя Россия готовилась к войне с Францией более года, но непосредственная подготовка гвардии к походу началась только в июле 1805-го. В этой связи 17 июля нижних чинов обрадовали государевым повелением во время похода пудры не носить и усов не фабрить, а потому было приказано «перед выступлением в поход вымыть себе головы и чесаться просто до самого прибытия в назначенное место»{43}. К эстандарт-юнкеру Михаилу Орлову этот приказ имел самое непосредственное отношение, и он радовался вместе со всеми: пудрение головы — вместо пудры употреблялась мука — солдаты ненавидели.

Зато у офицеров были совершенно иные заботы: они весьма основательно собирались в поход, который большинству представлялся чем-то средним между загородной прогулкой и заграничным путешествием. Состоятельные гвардейцы закупали ящиками вина и заготовляли впрок разнообразную провизию — вплоть до десятков живых индеек, пулярок и гусей. Некоторые офицеры не хотели оставлять в Петербурге любимых попугаев и везли их с собой в клетках… Если обозы во все времена считались бичом армии, то фурштат[35] воинства крепостнической России являлся воистину божьим наказанием: у многих в обозе было по несколько повозок, сопровождаемых лакеями и крепостными слугами… К тому же кое-кто из числа женатых гвардейцев (по счастью, таковых было немного) не пожелали надолго расставаться с жёнами и везли их с собой в военный поход — разумеется, в дорожных каретах, существенно удлинивших протяжённость