Ольга Матич - Записки русской американки. Семейные хроники и случайные встречи

Ознакомительный фрагмент

Шульгин (как и все члены маминой семьи) был убежденным сторонником Столыпина, в котором видел государственного мужа, способного спасти монархию; его убийство в 1911 году В. В. задним числом считал началом ее падения. (При покушении на Столыпина в киевской опере присутствовал Д. И. Пихно.) В семье мамы особенно возмущались полицией, допустившей в оперу Дмитрия Богрова – одновременно революционера и агента Охранного отделения (крайне правые ненавидели Столыпина за земельные реформы). Семья также осуждала «Государя», которого Столыпин сопровождал в Киев, – не дождавшись известий о судьбе раненого, тот в соответствии со своим планом уехал в Чернигов.

Хотя Шульгин был монархистом и защитником самодержавия, вскоре после убийства Столыпина и дела Бейлиса он – возможно, начав разочаровываться в царском правительстве – стал критиковать монархию в Государственной думе. Вступив в образовавшийся в августе 1915 года Прогрессивный блок и став одним из его главных участников, он упрекал правительство в неумелом ведении войны. (Крайне правые депутаты вроде Маркова Второго называли Прогрессивный блок «желтым», то есть еврейским, а Шульгина – предателем.)

Вернувшись после ранения с фронта, Шульгин в первый же день, как человек принципиальный, выступил в Думе против незаконного исключения пяти большевиков. Главными объектами его нападок стали министры: военный министр В. А. Сухомлинов, которого Шульгин обвинял в беспринципности и сотрудничестве с немцами, премьер-министры В. Н. Коковцов (виноватый тем, что не был «социальным Эдисоном», необходимым тогда стране), И. Л. Горемыкин и Б. В. Штюрмер. Штюрмером Шульгин особенно возмущался, назвал его «ничтожеством», а назначение его председателем Совета министров – предательством со стороны монархии. В своей знаменитой речи (3 (16) ноября 1916 года) он требовал отставки этого «человека с сомнительным прошлым», ничего не смыслившего в государственных делах. «Мы дошли до предела – произошли такие вещи, которые дальше переносить невозможно [имеется в виду ведение войны]. У нас есть только одно средство – бороться с этой властью до тех пор, пока она не уйдет… эта борьба есть единственный способ предотвратить то, чего больше всего следует бояться – анархии и безвластия»[52].

Как и выступление в защиту Бейлиса, критика власти характеризует В. В. как человека независимого. Он был одиночкой: такая позиция, мне кажется, подходила ему больше всего, так как гарантировала свободу мнений и действий.

Независимость В. В. проявлялась не только в серьезном, но и в легкомысленном ключе: например, между собраниями Думы он любил прокатиться на роликах по Марсову полю: «В будни… я забегал на полчаса на скетинг-ринг, чтобы размять бренное тело, совершенно изнывавшее от вечного сидения в „курульных“ креслах»[53]. Однажды В. В. встретился там с женой ненавистного ему Сухомлинова, которую с юности знал по редакции «Киевлянина», где она работала. Отзывался он о ней крайне отрицательно, отмечая, однако, ее красоту. (Мама рассказывала, что в нее был влюблен Филя.) Оказывается, младенца Христа на стенописи в киевском Владимирском соборе (за алтарем) Васнецов писал с детского лица Е. В. Сухомлиновой. В «Годах» она называется «Васнецовское дитя»[54].

«Был класс, да съездился», – писал Шульгин о дворянском сословии[55]. Вопрос вырождения, теория биологического и морального упадка и дурной наследственности, в конце XIX века занимавшие европейское, включая российское, культурное сознание (не говоря уже о медицине), волновали В. В. на протяжении всей его жизни. С нею он связывал и свою «дряблость». Столыпин – в понимании Шульгина – не был вырожденцем и поэтому умел властвовать; те же, кто на это не способен, должны вовремя уходить с командных постов. Вырождение он подмечал и в Николае II, а затем – в Белом движении.

В. В. был сыном Д. И. Пихно, хотя официально его отцом был В. Я. Шульгин, основатель и редактор «Киевлянина», а до того – профессор общей истории Киевского университета. Он умер в первый год жизни «сына», который родился здоровым, несмотря на то что мать, узнав, что ждет ребенка не от мужа, бросилась в пруд. По семейным рассказам, Виталий Яковлевич ее простил. Мария Константиновна Попова, слывшая красавицей, была много моложе мужа – она вышла за него, едва окончив Институт благородных девиц, в котором прадед был инспектором. Эти семейные истории рассказывала мама, отчасти, как мне теперь кажется, чтобы передать мне сложную связь поколений. После смерти Виталия Яковлевича в 1878 году прабабушка вышла замуж за Пихно, который стал главным редактором «Киевлянина». Именно он уговорил сына пойти в политику.

О Д. И. Пихно, виновнике запутанности внутрисемейных связей, я пишу в посвященной ему главе; запутанность эта не могла не сказаться на психике В. В. Его мать умерла, когда ему было пять лет; мне неизвестно, когда он узнал, что отчим приходится ему отцом, – возможно, уже после смерти матери. В 1899 году Василий Шульгин женился на своей двоюродной сестре по материнской линии (дочери известного публициста Григория Градовского), ставшей матерью троих его сыновей. (Между прочим, у Екатерины Градовской со стороны отца была еврейская бабушка, и, по словам моей матери, тетя Катя была похожа на еврейку[56].) Она была актрисой, но выступала только в провинции, писала в «Киевлянине» под псевдонимом Алексей Ежов и была старше мужа на девять лет; мама рассказывала, что Дмитрий Иванович всячески старался отговорить ее от брака, повторяя, что В. В. еще очень молод и неопытен, что он ее бросит… Так и случилось. В. В. был многолюбом и человеком в «лирическом» отношении безответственным: увлекся женой своего младшего брата Мити (Пихно[57]), а потом завел роман с женой другого брата, Поля (Павла Пихно), Любовью Антоновной Пихно (урожденной Поповой) – но все-таки после их развода. Она была главной любовью его жизни. Мама называла ее Любочкой, а В. В. в своих тюремных мемуарах – Дарьей Васильевной Данилевской и Дарусей (Дар Божий). Фактически она стала членом семьи гораздо раньше, сначала как крестница матери В. В. (тоже урожденной Поповой, но не родственницей); своего отца она не любила и поменяла фамилию на Данилевскую – в честь бабушки В. В. по материнской линии[58], а имя и отчество на Дарью Васильевну.

Молодые Екатерина и Василий Шульгины. ГАРФ. Фонд В. В. Шульгина

В тюрьме Шульгин писал об этих крайне запутанных отношениях аллегорически: «Три женщины обвились вокруг этого трезубца, как змеи Лаокоона. Хорошо, что около моей матери [одной из женщин] не было Нострадамуса и она умерла, не узнав будущей судьбы своих сыновей». (Жрец Аполлона Лаокоон погиб, увидев ужасную смерть своих ни в чем не повинных сыновей.)