Андрей Болотов - Письма о красотах натуры

Но для одних сих маленьких бесчисленных животных трава сия нужна и полезна? Не известно ли мне, что самые скоты сии, для услуг и пропитания нашего назначенные, большие твари с толикою ж нетерпеливостью оных дожидаются? С каким удовольствием видел уже я их по сей оживающей травке ходящих и премены той сухой пищи ищущих, которая им в зимнее время уже прискучила! Сия наиболее для пищи и пропитания их назначенная трава служит им теперь наисладчайшим конфектом. Они ищут ее, сщипывают с удовольствием едва показывающиеся из земли верхушечки оной и услаждают ими вкус свой, утоляя вкупе и свой Голод.

А из сего последнего не проистекает ли и для самих нас бесконечная польза? Что б было, если б скоты наши, которые нам толико нужны и необходимо надобны, сей травы не имели? Чем бы стали мы их кормить и чем бы питать в летнее и зимнее время? Можно ль и существовать без оных? И каких выгод и удовольствий лишились бы мы, не имея оных?

Мысль сия побуждает любителя натуры паки несколько минут остановиться и испустить из себя вздох благодарности к небу и устроителю натуры за толикое его об нас попечение. После сего обращается он паки к траве своей, начинает помышлять несколько тож и том же предмете и умственными очами взирать на то, для чего скотам назначего сим травы снедать н что собственно они в них производят? При сем случае отвергается паки ему обширное поле к размышлениям и представляется множество новых поводов к удивлению. Он напоминает все то, что ему в устроении тех скотов и зверей известно, мыслит о том, как они питаются и что происходит в них от съеденной ими травы. Он воображает себе мысленно, что из снеди сей внутренние их орудия извлекать сладкое млеко, млеко сие превращается в кровь и соки, из них составляется тело и проч. части оных. Тело же их наконец служит нам пищей и производит то же в нас, что трава в оных. Он углубляется в обширные сии помышления, удивляется и в сем случае премудрому устроению натуры и связи между всеми живыми созданиями и не может всему тому довольно надивиться.

Наконец, встречается с помышлениями его еще одна польза, производимая травами, и польза, подающая опять повод ко многим пространным и утешительным помышлениям. Ему приходит на мысли то известное ему обстоятельство, что кроме польз, производимых травами, нет почти ни одного рода произрастения, нет ни одной травы, которая бы какой-нибудь и особенной не производила пользы. Неизвестно ли о весьма многих из них, что они кроме способности к пище зверей и скотов таковым же образом могут питать и самих нас. А что того еще паче имеют в себе и врачебные силы и качествы, помогающие нам от разных недугов и нередко спасающих самую жизнь нашу. Мысль о сем и о попечении об нас и с сей стороны благодетельною натурою побуждает его паки к благодарности производителю… С благоговением, достодолжным всякой разумной твари, возводит он мысленные и душевные очи к Оному и благодаря воздает ему хвалу и честь достойную!

Вот слабое, краткое и весьма еще недостаточное исчисление всех тех предметов, какими могут заниматься мысли любомудрого любителя натуры при зрении на одну оживающую теперь траву. А что должно б было мне пересказывать, если б таким же образом пробежать хоть также вскользь и прочие натуральные предметы, предлежащие теперь его зрению и какой может он устремлять свои телесные и душевные очи. Я конца бы не нашел, если б восхотел углубиться во все оные. Но как и сего уже довольно, то дозвольте мне, любезный друг, сим теперешнее мое письмо кончить и сказать вам, что я есмь ваш друг и проч.

ПИСЬМО 4

Любезный друг!

В сию только минуту возвратился я из своего сада и как ни устал, но сажусь теперь же к тебе писать и сообщать удовольствие свое, какое имел в севодняшней прогулке. Несколько дней, по причине беспрерывных ветров, принужден я был сидеть взаперти и удовольствоваться одним зрением из хором на те красоты натуры, какие из окон моих видны, а севодни не мог уже никак удержаться, чтоб не выттить и не обегать всех садов и лучших мест, вокруг жилища моего находящихся. Ни продолжающийся еще ветр, ни слабость здоровья моего меня не остановило. День такой ясной, погода столь теплая, и весна уже столь близко подвинулась к нам для показания себя в наиторжественнейшем своем виде, что был бы поистине самой грех, когда б просидеть теперь без дальней необходимости в четырех стенах и не воспользоваться теперечним случаем к увеселению себя красотами натуры, число которых с каждым днем умножается уже более.

И так ходил я, любезный друг, со двора, обходил множество мест, налюбовался множеством новых предметов, и прогулка сия сопряжена была с столь многими для меня удовольствиями, что и теперь еще вся душа моя напоена еще оным.

Ах! как все уже и теперь на дворе мило, все утешительно и все прекрасно. Куда ни обратишь взора своего, повсюду встречаются с ним уже множество предметов, прельщающих и утешающих оной. О как бы делал я, чтоб мог изобразить тебе одним словом, сколько невинных радостей и сколько наисладчайших удовольствий они во мне производили. Но как сего не можно, то испытаю пересказать тебе хоть нечто о моей прогулке и о том, что я видел и чем утешался во время оной.

Вся натура была уже теперь совсем в ином виде, нежели тогда, как писал я к тебе в первый раз о траве, начинающей только ожидать и производить на поверхности земной уже некоторую зелень. В немногие те дни, которые миновали с того времени, произошло уже тысяча перемен во всей натуре. Самая та трава представилась уже очам моим в лучшем и несравненно в великолепнейшем виде. По всей обширной, ровной и известной тебе площади, посреди которой воздвигнут пышной храм в селении здешнем, распростерт уже был бархат как прекраснейшего зеленого колера. Цвет оного был уже повсюду прелестен и повсюду единоравен. Не видно уже было нигде ни малейшего черного пятна, какими испещрено было за неделю до сего сие место. Все они покрылись нежною и прекрасною зеленью, и видны были на ней одни только белеющиеся, как снег, ткани, распростертые на мяхкой мураве и лежащие на солнце. Рука трудолюбивых поселян произвела и положила их тут рядами, дабы вешнее благотворное солнце и усовершенствовало труды их и придало им белизну, подобную снегу. Дыхание ветра, власно как досадующего, что они лежучи тут мешали рость бесчисленному множеству нежных травинок, находящихся под ним, поднимало края и концы оных и скручивало власно, как играло сими белыми полосами. Оно сгибало и разбрасывало их в приятном беспорядке. Черные и широкие полосы, простиравшиеся до сего чрез сию обширную площадь, пробитые колесами и конями путешественников, восприяла теперь далеко уже не столь грубой и дурной колер, какой имела она прежде. Не было уже на ней ни малейшей грязи. Ветры и благотворные лучи солнца извлекли из ней всю излишнюю сырость и, обсушив всю поверхность земли, и самым голым местам придали уже лучший и приятнейший вид. Но не успел я на одно из таковых мест нечаянно взглянуть, как новое увеселительное зрелище представилось очам моим. Целые тысячи маленьких и наинежнейших травинок вылезло уже из серой поверхности земной, и готовив укрыть и сие место зеленью.