Вадим Фролов - В двух шагах от войны

- Где ты был? Где ты был? - только и спросила она, глядя на него такими тревожными глазами, что ему захотелось брякнуться на пол рядом с ней и уткнуться головой в ее колени, как иногда он делал маленьким. Но он не сделал этого. Постеснялся.

- Не сердись, мама, - с трудом сказал он. Помолчал и, опустив голову, добавил: - Я большу не буду.

Мать неожиданно рассмеялась.

- Эх ты, первоклашка! - сказала она и, обняв, разлохматила ему волосы. И сразу же опять стала грустной.

...Вспомнив сейчас все это, Арся поморщился. Не отпустит она его, не отпустит. Ведь и от отца вестей нет, и он еще... И от этой мысли еще больше захотелось ему ехать, ну, не на фронт, так хотя бы на Новую Землю.

На перемене он хотел подойти к Антону, но тот глянул отчужденно. "Все правильно, - подумал Арся, - что ему на меня, радоваться, что ли?" В коридоре его окружили ребята.

- Поедешь, Арся? - спросил кто-то.

Он хмуро посмотрел на мальчишек: все явно ждали его ответа.

- Не знаю, - сказал он и, злясь на себя и на всех, буркнул: Подумаешь, экспедиция...

Он раздвинул замолчавших ребят и ушел. Никого не хотелось видеть. Дома за ужином он лениво ковырял вилкой еду и слушал последнюю сводку Информбюро. "На Керченском направлении после упорных боев наши войска отошли на новые позиции", - доносилось из черной тарелки репродуктора.

Мать вздохнула и вдруг спросила:

- Ты про экспедицию на Новую Землю слышал?

- Ну, слышал, - нехотя ответил Арся.

- Поедешь?

Арся удивленно взглянул на нее. Мать смотрела куда-то в стену, и лицо у нее было спокойным, только чуть-чуть дрожали губы.

- А как же ты, мама? - неуверенно спросил он.

- Я? Ну что ж я, - сказала она, - а тебе, наверное, надо ехать... Я ведь понимаю. Если ты не поедешь, кто ж тогда поедет?

И Арсе опять захотелось уткнуться головой в ее колени.

6

После собрания в кинотеатре "Эдиссон" прошло уже два дня, а я все еще не знал, как сказать родителям, что тоже хочу ехать на Новую Землю.

Я узнал об экспедиции раньше всех. В тот день, когда Афанасий Григорьевич так решительно ушел в полном параде и даже чуть не забыл свою палку, он вернулся только поздно вечером - веселый и торжественный.

- Ну, мать, собирай в море, - сказал он Марфе Васильевне и ухмыльнулся в свои прокуренные усы.

Марфа Васильевна всплеснула руками.

- Да ты, старый, не проспался, что ли?

- Помрем, дак выспимся! - лихо заявил капитан. - А теперь в море пойдем!

- В како-тако еще море? - не на шутку рассердилась Марфа Васильевна. - Да кто тебя пустит-то?

- Ну, кыш! - прикрикнул Афанасий Григорьевич. - Не то что пустят, а просили, даже уговаривали. Кое-кто, правда, возражал - дескать, здоровьишко не то, стар да болен, - а я как гр-р-рохнул кулаком по столу, чуть столешницу не проломил. Ну и все. Начальником экспедиции пойду. С такими вот, - он кивнул в мою сторону, - с салажатами.

И он долго и подробно, с удовольствием рассказывал Марфе Васильевне и маме о том, что это за экспедиция. Хозяйка наша слушала молча, сурово поджав губы, мама тоже молчала и только тревожно посматривала на меня.

Потом с беспокойством спросила:

- Как же их посылают, таких... ребятишек? Это ведь опасно.

- Насчет опасности ничего не скажу, - ответил Громов. - А насчет того, что молоды они, так ведь сейчас совсем салаги еще не такие дела делают. Да и какие они ребятишки - парни уже.

Я слушал этот разговор в оба уха, и, когда Громов ушел к себе, я постучал к нему в комнату.

- А можно мне с вами? - спросил я, остановившись в дверях, но тихо, чтобы мама не слышала.

- А почему не можно? - спросил Громов. - Он посмотрел на меня, нахмурился и отрывисто бросил: - С родителями потолкуй, у нас на этот счет строго.

А потом было то собрание в кинотеатре, и мне во что бы то ни стало захотелось попасть в экспедицию. Маму было жалко, а отца я, честно говоря, побаивался. Он и всегда-то был суров, а здесь, в Архангельске, совсем замкнулся. Да мы его почти и не видели, пропадал на работе. Иногда уезжал и не появлялся по нескольку дней. А когда приезжал, то был всегда очень усталым и еще мрачнее прежнего. Как будто его все время что-то грызло. Только иногда он слегка хлопал меня по плечу и говорил:

- Держись. Сам видишь, как я занят. Будь матери опорой.

Я говорил "да", и на этом наши разговоры кончались. Даже с мамой и то он говорил очень редко и мало. "Война, работа, он ведь ответственный..." думал я, защищая себя от плохих мыслей. Они были, эти мысли. Например, мне иногда нехорошо думалось: вот он молодой еще, совсем здоровый, и дома. Ну, не совсем дома, не в Ленинграде, но ведь с нами, не на фронте, не там, откуда появляются такие, как отец Антона. Ну, конечно, трудится, наверно, очень нужные дела делает, но все это не то. Я понимал, что думаю о нем несправедливо, но думал так.

И все же никуда не денешься - лучше поговорить вначале с ним, чем с мамой. Время уже не терпело: в школе вовсю составляли списки.

Сегодня отец должен был прийти пораньше - так он сказал утром. Я сидел в палисаднике на бревнах, поджидая его. У моих ног яростно выкусывал блох Шняка.

Захлопнув за собой калитку, отец козырнул мне мимоходом и ступил на крыльцо.

- Папа, - тихо позвал я.

- Что? - спокойно спросил он.

- Мне с тобой надо поговорить, - сказал я тоже как можно спокойнее, хотя внутри у меня все дрожало.

- Сию минуту?

- Да, сейчас.

Он, кажется, немного удивился, но сошел с крыльца и остановился надо мной.

- Я слушаю, - сказал он.

- Мама тебе кто? - спросил я, уставясь в землю.

- Жена, - сказал он так, что мне сразу стало холодно.

- А я тебе кто? - уже крикнул я так отчаянно, что Шняка вскочил и залаял.

Ну, читал я в книгах: "Его лицо окаменело". Читал, а тут увидел: его лицо окаменело.

- Сын, - сказал он медленно. - Это все, что ты хотел меня спросить?

Я смотрел в землю, видел ту же траву, которую видел и позавчера и вчера, видел черные и белые пятна Шняки, видел даже цветы, но я ничего не видел. Я чувствовал, что словно скала надо мной нависла - вот она стоит и сейчас обрушится на меня...

Шняка лаял остервенело и не то чтобы на отца, а в сторону, но коричневый собачий глаз косился именно на него. Отец, поморщившись, отодвинул пса ногой и сказал:

- Ну, что ж, поговорим. - И присел рядом со мной на бревно. Начинай.

А я и не знал, с чего начинать. Я был уверен, что без его разрешения мама не отпустит меня на Новую Землю. Но я знал и другое: если он разрешит, мама никогда не простит ему этого. И тут вдруг я понял, что перекладываю решение на их плечи. Мама - это мама. С нее хватит и Катюшки и бабушки, а тут еще я. А отец - это отец. Я неожиданно вспомнил, как однажды еще совсем маленьким я плакал, пожалев галчонка, которого на даче соседские ребята повесили на суку белой березы, и как отец тогда сказал маме, утиравшей мне слезы: