Алоис Цвайгер - Кровавое безумие Восточного фронта

На какое-то время на всем Восточном фронте наступило затишье. Но мы-то не знали, что Красная Армия воспользовалась им для подготовки крупномасштабных операций с целью полного разгрома группы армий «Центр».

Май 1944 года

Когда меня перестали использовать как корректировщика огня, наш лейтенант отправил меня наводчиком на второе орудие. Командиром расчета был 16-летний кандидат в офицеры, только что из военного училища.

Внезапно весь наш дивизион срочно отправили в тыловой район на борьбу с партизанами. Целые сутки мы подвергали беспрерывному обстрелу обширный участок леса. Пехота также участвовала в этой операции. Она прочесывала местность. Целью операции было предотвращение окружения нас врагом в Орше и ликвидация партизан в нашем тылу.

После этого неожиданного рейда нас снова бросили на передовую. Мы обстреливали стратегически важные цели — мосты, участки дорог, чтобы замедлить передвижение войск противника.

До 20 июня мы еще удерживали линию обороны, но потом контратаки русских участились.

В ночь на 17 июня создалась угроза прорыва русских танков на наш правый фланг. Мы оказались втянуты в ожесточенные оборонительные бои. Весь дивизион не отходил от орудий — мы стреляли и стреляли. Руководимые страхом, мы творили немыслимое. И нам все же удалось совладать с натиском русских, хотя мы понимали, что предприми они еще одну такую попытку, и нам не удержаться.

После этого началось отступление нашей 157-й дивизии. По ночам мы сменяли позиции, отходя в тыл, а днем кипели оборонительные бои. Мы не давали русским подойти к нам вплотную, чтобы всегда иметь возможность отхода.

Июнь 1944 года

В кровавом четырехугольнике между Минском, Витебском, Оршей и Бобруйском кроме моей 157-й дивизии сражались еще тридцать семь общей численностью в 37 ООО человек. Нам же противостояли 180 советских дивизий.

Кроме того, в распоряжении Советов имелось:

6000 танков.

5000 артиллерийских орудий.

7000 самолетов.

В то время, как у нас:

1500 танков.

1500 артиллерийских орудий.

1200 самолетов.

В общей сложности Красная Армия бросила в бой около 2 миллионов солдат. Наше поражение было предопределено.

Русские с 22 июня по начало июля 1944 года сумели продвинуться на запад более чем на 300 километров. Мы оказались полностью отрезанными. Потери группы армий «Центр» к этому времени равнялись почти удвоенным потерям во время катастрофы под Сталинградом. А там было разгромлено 28 дивизий общей численностью 350 000 человек.

Гиммлер, в речи перед гауляйтерами в Познани 3 августа 1944 года, заявил следующее:

«Мы должны уяснить, что подобный разгром имеет под собой абсолютно невероятную причину — нет и не может быть внятного объяснения тому, что группа армий такой величины просто бесследно исчезает!»

Прибегая к вот таким сомнительным доводам, виновники гибели миллионов и миллионов людей пытались снять с себя ответственность.

Задним числом вынужден констатировать, что нами правил режим, для которого было совершенно безразлично, к какой расе ты относился, к «нашей» или же к «чужой». К этому следует добавить, что эти безумцы не имели ни малейшего представления ни о военной стратегии, ни о ведении войны вообще. В своей мании величия они были склонны к неверной оценке любой ситуации. Не говоря уже о том, что привело к гибели огромного числа солдат, о миллионах погибших в концлагерях и в результате варварских бомбардировок обеих сторон.

22 июня Советы перешли в наступление. Размах этой операции далеко превосходил все, что предпринималось до сих пор в ходе Второй мировой войны.

Для нас же, солдат 7-й батареи, это снова означало безнадежное отступление с боями, новый этап гонок со смертью. Ни о капитуляции, ни о добровольной сдаче в плен никто и не помышлял. К тому же нам постоянно втемяшивали в голову: «Русский плен — гибель!» Соответственно, русского плена страшились пуще чумы, вот поэтому и выбирали бегство как наименьшее из зол.

И мы по непроезжим дорогам отступали, отходили с боями. Чаще всего ночью. Мимо Орши, превращенной бомбежками и артобстрелами в сплошные руины.

Занимался день. Мы до сих пор так и не вышли к рокадному шоссе, тому, которое на протяжении всей кампании в России служило основной транспортной артерией, по которой осуществлялся войсковой подвоз.

Вдруг нам было приказано: немедленно занять позиции в открытом поле — рокадное шоссе уже в руках Красной Армии. В тот день нас непрерывно поливала снарядами русская артиллерия, включая знаменитые «катюши». Земля содрогалась, вокруг грохотало до боли в ушах. В воздух швыряло и технику, и людей. Впряженные в телеги лошади, обезумев, носились повсюду. Многие погибли от прямых попаданий. Мы оказались в безвыходной ситуации. Кое-кто, кто еще мог, пытался укрыться и даже окопаться в свежих воронках. Ни о каком отпоре неприятелю речи не было. В любую минуту можно было ожидать, что и в тебя угодит снаряд. Вот тогда сразу все бы и кончилось. Немецкая сторона уже была не в состоянии организовать воздушную оборону. Часть наших «тигров» и мы вместе с нашими пушками обороняли восточные подходы, откуда на нас неумолимо надвигались русские танки.

Я вообще не представлял, как вырваться живым из этой мясорубки. Русские «тридцатьчетверки» обложили нас со всех сторон.

И солнце палило страшно. Насколько свирепыми были здесь, в России, зимы, настолько жарким лето. Густой дым, валивший, казалось, отовсюду, смрад гари едва ли не лишали нас рассудка.

Во второй половине дня наш командир расчета сказал мне: «Если до вечера не погибнем, тогда уйдем с этой позиции». Никто в ответ и слова не промолвил, но каждый думал: скорее всего, конец наш близок.

Когда начало смеркаться, артиллерийская канонада чуть утихла. Вероятно, русские подумали, что, дескать, всех нас перемолотили. Поэтому нашим танкам и нескольким орудиям удалось через неширокую просеку все же пробиться поближе к рокадному шоссе. И когда мы уже подумали, что вырвались, неожиданно из кустов справа загремел пулемет. На моих глазах несколько моих товарищей упали и больше не поднялись. Одного унтер-офицера из нашей группы пули в считаные секунды превратили в решето. Я, обезумев от ужаса, стал подгонять лошадей. Как мы вырвались из этого ада тогда, мне до сих пор непонятно.

В конце концов мы вышли к шоссе и почти до полуночи вместе с другими отбившимися от своих частей пробивались к Минску. На какой-то длинной-предлинной просеке решено было сделать привал. Выставив посты боевого охранения, мы впервые за несколько ночей немного поспали и даже поели из прихваченных с собой запасов провианта.