Сергей Голубов - Багратион

Генерал в длиннополом однобортном мундире без пуговиц, с грубой, скуластой физиономией и ухватками переодетого дикаря, вдруг довольно громко икнул. Это часто случалось с ним на военных советах, когда пуще разума одолевала его охота отлить пулю против сильнейшего. Но что спросить с темного станичника, который в степи родился, ковылю молился? Старый донец знал верное средство против гнева и вражды.

- Простите, господа, великодушно, - начал он и, еще раз икнув, перекрестил рот, - может, и заблудился атаман Платов по скудости умной. Сижу слушаю - все перебрал, что за сорок лет службы видать приходилось, а этакого коловращения не вспомню. Христом-богом свидетельствуюсь - так! На сем аллегорию кончив, уже и того прямей скажу: от единого князя Петра Иваныча вразумления жду и приказа, где кровь за отечество пролить.

Воронцов и Сен-При оживленно перешептывались. Курносый синеглазый генерал-майор в гусарском шпензере восхищенно жал руку Платова.

- Да что ж, Ларивон Васильич, - бормотал атаман, почесывая ямку на широком подбородке, - что с нас взять-то? В степи родились, ковылю молились...

Раевский спросил гусара, сам не зная зачем, без всякого любопытства, почти с тоской в голосе:

- Почему вашим собственным мнением не поможете вы нам, господин Васильчиков?

Шеф ахтырских гусар давно уже чувствовал себя в затруднении. Никаких своих соображений у него не было, а Сен-При, Багратион, Раевский, Воронцов и Платов - каждый в отдельности и все вместе - говорили так дельно, что в конце концов он был согласен со всеми. Как и что мог он сказать от себя? На свежих щеках его выбился вишневый румянец досады. Он сделал над собой усилие и ответил с натуральной барственной гордостью, способной прикрыть любое из самых неприятных самоощущений:

- Я - младший в чине. Меня не спросили. А по мне - говорить последнему трудней, нежели первому умереть.

Раевский был человек без предрассудков и сентиментальности. "Коли этого молодца не ухлопают за храбрость, - подумал он, - то при придворной ловкости пустейшего ума быть ему главным в России чиноначальником..."{16}

Грациозно-снисходительная улыбка, бродившая до сих пор на губах государева флигель-адъютанта, вдруг исчезла. Он встал, и все поднялись, готовясь услышать нечто, как бы от самого императора исходившее.

- Отправляя меня сюда, государь сказать соизволил: "Передайте князю Петру Иванычу, что Бонапарт, верный системе своей, двинется, конечно, к Москве, чтобы устрашить Россию. Но ничто на свете не заставит меня положить оружие, покамест неприятель будет в пределах наших оставаться. Скорее я отращу себе бороду и уеду в Сибирь, нежели заключу мир". - Флигель-адъютант наклонил голову, как пастор в патетическом месте проповеди. - Таковы подлинные слова его величества, из коих усмотреть возможно, сколь великие расчеты возлагает монарх наш на доблести и мудрую предусмотрительность господ главнокомандующего и генералов Второй армии.

Полковник подошел к Багратиону, откланиваясь. Он спешил с отъездом. Бричка и конвой уже ждали его.

- О каких же намерениях вашего сиятельства прикажете доложить его величеству?

Главнокомандующий вытянулся, как будто отдавал рапорт самому императору.

- Доложите, полковник, о предложении господина начальника штаба моего и о том, что с ним никак не согласен я!

Придворный гость отбыл, и генералы разошлись с этого странного совета, который словно для того лишь и созван был, чтобы суток через двое многим в императорской главной квартире чихалось и не здравствовалось.

Однако Платов и Раевский все еще сидели у Багратиона. Князь Петр рассуждал с величайшей горячностью:

- Пора, други, духу русскому приосаниться! Понять надо: не обыкновенная это война, а национальная. А с методиками нашими пропадешь. Уж и я чуть не пропал. Да не пропал же! И впредь не случится! При них козырять не хотел. Пусть думают, что дела наши - швах! Ха! А дела-то отличны!

- Ваше сиятельство преувеличиваете, - сказал Раевский, чтобы несколько охолодить главнокомандующего, - дела не отчаянны, но и не хороши...

- Нет, Николай Николаич, душа, хороши очень! И сейчас я тебе докажу. Глянь на карту. Одна армия - за большой рекой. Другая направляется кратчайшим путем на соединение с Первой, - это мы. Но, узнав невозможность, в обход идет. Однако и тут - стоп! Волчья яма! Так! Что бы, прошу я вас, господа, надо делать сейчас Бонапарту?

Платов молчал.

- Уничтожить нашу армию, - неохотно проговорил Раевский, - к коей Первая никак на помощь прийти не может...

- Слово золотое! Так! А Бонапарт что делает? Знай себе гонится за министром. Почему Даву рвался к Минску? Чтобы отрезать меня от министра. Король Жером ему помогал. Дивно! Ну и что же? Ничего. Живы, здравы, богу слава! Цель главная Бонапартова маневра до сей поры - не мы, а министр. Тем и дела наши чудны. Хочет Бонапарт Двину перейти и угрозой сразу Петербургу и Москве стать. Куда же теперь Даву двинется?

- Вашему сиятельству то лучше известно, - сказал Платов.

- Полагаю, что либо во фланг нам, - задумчиво отозвался Раевский, либо... на Могилев. Скорее - последнее. Нас из виду не выпуская, будет грозить Смоленску. А нам за Днепр и ходу не останется...

- Ай, душа! - радостно закричал Багратион. - Верно! Бросится Даву на Могилев! Вся армия французская на северо-восток сдвинется, - оно и началось уже. Сто тысяч против Петербурга, и против Москвы - столько же. Министру из дрисского лагеря либо на Петербург отступать, либо с Бонапартом лоб в лоб биться. Мы же... - Он остановился. Глаза и щеки его пылали. -а..Мы же... в Могилев! Даву встречать! Аль чего не расчел? Ну-тка!

От удивления Раевский крякнул. "Как остра и извилиста мысль его! - в сотый раз подумал он о Багратионе. - Когда служили мы оба прапорщиками у Потемкина, кто бы предугадать мог?" И он приложил к тугому уху руку пригоршней, внимательно слушая.

- Армия наша горсти меньше... С чем начинать было дело? Выйдет хорошо скажут: министр! Дурно выйдет - черт ли велел Багратиону соваться? Шнапс! Но не у Могилева! Там я готов. И за войска спокоен. У меня верит солдат, что он мне товарищ! Солдат да я, - кто супротив?

- Каким же путем поведете вы, князь, армию свою к Могилеву? - с удивлением спросил Раевский. - На всех дорогах французы...

- А-а! Душа! Глянь еще на карту. Несвиж, Слуцк, Бобруйск... Крючковато? Зато без драки дойдем. Долетим! Вот план мой. И как выведу армию из беды скину мундир. С ума сойти боюсь, коли министр отступать не кончит.

Наконец главнокомандующий и атаман говорили с глазу на глаз.

- Спроси меня, Матвей Иваныч, - скажу прямо: не хочу я Сен-Приеста иметь при себе, не хочу! Воля государя была дать мне его в дядьки. А я не хочу. Все-то он шепчет - то с флигель-адъютантом государевым, то с графом Михайлой Воронцовым. Шепот - дело сплетников и... шпионов. За всем тем переписку ведет с государем. О чем? Поди дознайся. Я редко пишу. А он - что ни день, и все по-французски... Мне долго смешно было, а потом и к сердцу дошло. Как быть, душа?!