Василий Соколов - Избавление

В это время сменившаяся утром после дежурства Верочка безмятежно спала в доме у хозяйки-мадьярки. Та угодливо делала для нее все, вплоть до того, что кормила жареными цыплятами. Отношения между хозяйкой и Верочкой зашли так далеко, что мадьярка блаженно кивала на ее живот, держа на весу, у груди, руки и покачивая ими, как бы нянчая ребенка. И Верочка не скрывала, что ждет прибавления, хотя и смущалась: болезненно бледное лицо ее вспыхивало жаром...

И надо же беде случиться, что хозяйка в это утро куда-то запропастилась, и Верочка беспробудно спала, и только грохот разорвавшегося под окном снаряда поднял ее.

Она моментально накинула на себя халат, забегала по комнатам, не зная, что брать и брать ли, - высушенное после вчерашней стирки белье еще висело на шнуре неглаженое, обмундирование Алексея, в том числе пошитое и раз надеванное парадное, ее синяя юбка и гимнастерка бережно покоились в платяном шкафу. Ничего этого Верочка не сумела взять - второй разрыв хоть и менее близкий, бабахнул где-то в огородах, и Верочка второпях подхватила чемоданчик с фотографиями и личными записями Алексея (уезжая куда-нибудь в командировку, он наказывал не утерять эти, как выражался, документы истории), сунула туда же платье, накинула на плечи шинель и выскочила наружу.

Суматошно бегущие на окраину люди увлекли ее туда же. Мимо проезжал открытый "виллис", в нем сидели четверо с водителем, нашлось бы место и для женщины. Верочка подняла руку, даже шагнула на проезжую часть, чтобы остановить, но "виллис" фыркнул, обдав ее ошметьями снега, и умчался.

Верочка побежала дальше и, к радости своей, увидела крытую машину-киноустановку; она выезжала из сада напрямую, ломая забор. Сзади короба болталась сорванная с петель дверь, оттуда кто-то махал Верочке, звал скорее догонять и садиться.

Верочка едва добежала, как подхватили и чемоданчик, и ее саму и буквально втащили в короб волоком. И только теперь на Верочку навалился ужас пережитого страха. Она ощутила, как все в ней отнимается - и руки и ноги. Ее мутило. Она заплакала, боясь чего-то непоправимого.

- Верка, ты! - воскликнула протиснувшаяся к ней из глубины темного короба Тоня. - Не такие вещи бывают, и то молчат... А это подумаешь, оказия. Приключение, да и только! - Подруга подвинулась еще ближе к ней, гладила ее по волосам, приговаривая: - Будет тебе, дуреха, выть. Посадили, и скажи спасибо вон ребятам. А где Алешка?

- В отъе-е-зде... - сквозь всхлипывания промолвила Верочка.

- Ему небось тяжелее, и то не хнычет, не скулит... Тебе дурно? Тошнит? Дай я тебя вином угощу, с собой успела захватить.

- Хуже будет от вина.

- Перебьет, - уверяла Тоня. - Вот и яблоко, ровно для тебя припасла.

- Отпей глоточек, и нам оставь разговеться, - поддержали солдаты, не особенно обращая внимание на ее всхлипывания: "Баба, чего с нее взять? Слабый пол".

Но судьба-злодейка, словно нарочно, подкинула и обитателям короба, и самой Верочке еще большие испытания. Километров через пять машина захрясла. Мотор начал чихать, громко постреливать, будто заложили внутрь пулемет.

- Все! Загораем, - с натужной веселостью произнес водитель.

- Перебьют, как слепых котят, - сообразительно и мрачно ответил кто-то.

Остановка случилась некстати, близко от главной магистрали, по которой гремели немецкие танки - слышно, как внахлест лязгали гусеницы. И лопались поблизости снаряды, через болтающуюся заднюю дверцу виднелись то и дело дыбившиеся буро-серые космы огня и дыма.

Начались мучения водителя. Что он только не делал, куда не тщился просунуть и загнать руки, даже тощее свое тело! И под колеса, и в моторную часть, под капот... Продувал карбюратор насосом, резиновым шлангом подсасывая бензин, проверял свечи - ничего не получалось.

Столпившиеся вокруг машины солдаты теребили шофера:

- Линник, заводи, перестань колдовать!

- Зажигание проверь!

- Линник, какого дьявола!..

- Да тише, дайте парню мозгами шевельнуть, докумекать!..

Шофер пыхтел, градинки пота на лбу, взмокла на спине гимнастерка. Он готов был вывернуться наизнанку, легче ему было в этот миг с гранатами преградить дорогу чужим танкам, нежели вот так терзать товарищей, лазить под капот, копаться в моторе, выкручивать из гнезда свечи, грязные и масленые, и продувать их, обсасывать губами - не засорились ли?

Некоторые пытались заводной рукояткой прокрутить и завести мотор. До упаду, до изнеможения в плечах крутили, терпели возвратную силу удара этого стержня и снова прокручивали. Не заводилось...

- Давайте эту кобылу на себе толкать. Хоть отгоним вон в лощину, пробасил солдат.

Взялись разом за крылья кабины, а сзади уткнулись плечами в кузов. Деревянный короб прогнулся и захрустел. Никто на это не обратил внимания, - Линник, правь рулем! - и сдвинули, потащили, покатили по неезженой, но все-таки обозначенной дороге.

Верочка не помнит, как они очутились возле переправы и каким образом им удалось отвоевать свое "место под солнцем" и втиснуться на паром. Забившись в угол, она только слышала ругань, брань, перемежаемые ревом вспарывающих воздух самолетов, частой стрельбой и хлопками разрывов.

Ночевали где-то на том берегу, в лесу. Верочка, Тоня, и Линник, и солдаты - все лежали вповалку на полу в коробе машины, посылая благодарение судьбе, которая обошлась с ними вовсе не злодейски!

Костров отыскал их на другой день, под вечер, в сумеречно-угрюмых посадках, у костра, разведенного еще в светлое, дневное время для обогрева. Верочка, увидев Алексея, бросилась к нему, повисла у него на шее, рыдая, и сползла оброненно на землю.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Солдаты из комендантской роты охраны, усиленной загодя по совету Кострова его же прежним батальоном, варили ужин. С ними был Иван Мартынович Гребенников. Сидя на корточках, он подкладывал мелкие полешки и щепу в медленный огонь. Солдаты, которых после Болгарии стали называть не иначе как братушки, были рады угодить полковнику Гребенникову, натащили откуда-то дров, даже приволокли канистру с бензином для розжига, но бензин не понадобился. Дрова помалу клали под котел - большой костер нельзя разжигать. Обволакиваясь дымом, верховодил у костра Нефед Горюнов. Ему помогал и делом и подковырками плутоватый Тубольцев, который во всем хотел перещеголять туляка.

На этот раз Нефед Горюнов явно торопился, боясь, что по какой-либо причине - обстановка сложная и путаная - полковника Гребенникова позовут и ему не удастся отведать супа, печеной картошки. И, глядя, как Нефед подкладывает дрова, стараясь разжечь костер пожарче, Тубольцев не преминул подковырнуть:

- Чего ты кипятишься, как тульский самовар. На медленном огне самая что ни на есть картошка получится, в золу зарывай. А так подгорит корка, и...