Арман Лану - Здравствуйте, Эмиль Золя!

«Сны — мрачные, редко — веселые. Персонажи какие-то мятущиеся, неясные, часто видит во сне трудности, которые нужно преодолеть. К примеру: необходимо куда-то бежать, а препятствия растут и растут; нош тяжелые и подгибаются под тяжестью собственного тела».

Он изучает довольно своеобразную память Золя, превосходную память писателя, которая удерживает идеи, пренебрегая их формой. Слова для него заключают в себе внутреннюю гармонию. Он делит их на приятные и неприятные. «Среди первых г-н Золя мне назвал: grive — певчий дрозд, fleuve — река, torrent — поток, image — образ, fleur — цветок; среди вторых — слова на-ion (superfétation[153], substitution[154]), слова и наречия на-ment. Золя находит, что ноги — деликатная и очень красивая штука, но само слово pieds ему очень не нравится». Кстати, Тулуз не говорит нам, что у Золя была маленькая нога и это стало для него предметом особой гордости.

Любопытно заметить, как функционирует его память. Тулуз читает довольно пылкие строки:

Любовницы всегдаПрекрасны на заре в конце любовной ночи,Рот зацелованный улыбкою цветет…

— Кто написал эти стихи, господин Золя?

— Мюссе? Нет, не он.

Тулуз продолжает:

Из-под густых ресниц сияют ярко очи,Еще не стихла страсть, еще трепещет шея,И волосы хранят любовный аромат.

— Нет, нет… — отрезает Золя. — Это же мои стихи!

Это лишь анекдот. Во-первых, важно отметить примечательную забывчивость собственных стихов, что случается гораздо чаще, чем думают (но никогда не случается у самовлюбленных поэтов). Во-вторых, основной элемент его дарования — обоняние. Экспериментатор, упорно изучавший память Золя, не сделал всех выводов из соотношения обоняния и чувственности в собственном значении этого слова. Он не сумел разглядеть достаточно ясно того, что эротика этих стихов (кстати, это — та же эротика, которая доминирует в «Ругон-Маккарах») является своеобразной компенсацией за серую праведную жизнь. Как бы набросился Фрейд на следующие стихи: «Кобылица, молодая и горячая…»! Но Фрейд, живший в ту пору в Вене, еще не разобрался в собственных теориях по изучению явлений истерии и гипноза.

Выяснение вопроса об отражении сексуального момента в творчестве Золя, изучение снов и детских воспоминаний — все это обогащается еще тестами, которые займут основное место в исследованиях. Тест — непроизвольное сочетание слов.

— Самая прекрасная статуя?

— Бальзак… Потому что я воздвигаю эту статую.

А также и потому, что он служит ему той моделью, которой он все еще страшится.

— Ваш любимый цветок?

— Роза. Это название — первое, что пришло мне в голову, но в действительности я предпочитаю другой цветок.

Само собой разумеется: роза и Розеро.

— Саламбо?

— Флобер.

— Орлеан?

— Дюпанлу.

Намек на знаменитую песенку, забавный антиклерикальный выпад, исключительный случай для автора «Лурда».

— Лист?

— Дерево.

— Гром?

— Тягостное ощущение.

Всплывают детские воспоминания о перенесенных страхах[155]. В Медане, в грозу, он укрывается в бильярдной, захлопывает окна, зажигает все лампы и в довершение всего набрасывает на глаза платок!

— Рыба?

— Рыба соль (лакомство).

— Воскресенье?

— Мысль об ужасной скуке (особое предрасположение к скуке и богохульству).

— Девушка?

— Прилипала (это слово узнал тогда, когда готовил «Западню»).

— Течка?

— Олени.

— Ноги?

— Ноги женщин у Жана Гужона.

В отрочестве, предоставленный самому себе, он любовался ими у фонтана дез Инносан.

— Сердце?

— Болезнь сердца.

Средоточие его страхов.

— Ирма?

— Девушка на побегушках.

— Борьба?

— Моя жизнь.

— Возмужалость?

— Мужская плоть.

— Совокупление?

— Женщина.

— Кушетка?

— Совокупление.

— Бог?

— Бесконечность. Нечто расплывчатое.

Здесь-то и надо поаплодировать доктору! Из этой цепи слов выявляется правдивая картина. Картина эта иногда забавна, как в случае с Дюпанлу, иногда волнующая, когда пациент говорит о громе или о сердце, временами она носит буржуазно-гурманский характер, когда он, например, дает великолепный ответ, объединяющий в одно целое борьбу и жизнь, и без обиняков говорит о любви, всегда честной по отношению к идее о существовании бога.

Анализ доктора Тулуза шел далеко, затрагивая и другие аспекты, и в частности болезненные эмоции.

«Из эмоций, связанных с инстинктом самосохранения, преобладает страх. Господин Золя почти не боится ездить на велосипеде, но зато он страшится темноты и не рискнул бы ночью пойти один через лес. Он боится внезапно умереть и время от времени испытывает чувство страха смерти… На него часто находят приступы ярости (отличительная черта его характера), причем это проявляется главным образом в таких вещах, которые ему кажутся нелогичными. Ярость эта вызывается чаще не посягательством на его плоть (как обычно бывает с большинством людей), а оскорблением его духа и особенно несправедливостью». (Доктор Тулуз опередил события: через два года Золя переживает самую жгучую вспышку гнева.)

Конечно, доктора Тулуза интересовал Золя как человек, но тем не менее на первый план своей анкеты он интуитивно ставил вопрос о взаимосвязи «высшей интеллектуальности» с невропатией. Он с уверенностью заключает:

«Признаться, я никогда не видел человека, столь мало поддающегося навязчивой идее и столь умеренно-импульсивного; мне крайне редко попадались люди, лишенные всяческих психических пороков, которые бы отличались великолепной психической уравновешенностью. И все-таки нельзя отрицать, что г-н Золя — невропат, то есть человек, нервная система которого желает много лучшего».

В анкете упоминалась нижеследующая деталь, которая не вошла в работу доктора Тулуза: «Золя испытывал приступы тоски, вызванные воспоминаниями детства, когда он ребенком оказался в плотной толпе в день празднования великого поста». Странно, что доктор недооценил эту черту. Можно представить, какую пользу извлек бы в подобном случае Фрейд из «Воспоминаний детства Винчи», или Гастон Башеляр, или Мария Бонапарт из «Психоанализа По». Однако надо перенестись в ту эпоху, которая хотя и чувствовала психологию толпы, но воспринимала ее несколько иначе, чем теперь, и поблагодарить доктора Тулуза за то, что он упомянул об этой детали, не исказив ее сущности.