Сергей Михалков - Два брата - две судьбы

У него была по локоть ампутирована рука. Приподняв забинтованный обрубок, он медленно массировал его здоровой рукой.

— О-о-о, мученье, — сказал он, увидев, что я проснулся. — Всю ночь не спал. А вы спали как сурок. Счастливый.

Я не успел открыть рта, как зеркальная дверь купе бесшумно раскрылась и в проеме появилась фигура в черной сутане. Совершенно лысая, вытянутая голова пастора поблескивала на фоне коридорного окна.

— Господа офицеры! Именем Господним призываю вас с покорностью воле Божьей выслушать прискорбную весть, — начал он глухим голосом, слегка в нос. Руки его были покорно сложены где-то на уровне желудка, и лицо было такое, как будто его мучили колики. — Врагами великого рейха, дьявольской силой в образе большевистских подводных лодок были потоплены два следовавших за вами судна с мужественными сынами нашей великой Германии, так и не доплывшими до Кенигсберга, дабы излечить тяжелые ранения свои. Давайте вместе помолимся за погребенных в пучине морской и за то, чтобы души их попали в царство Божие…

— Что ж это, ваше преподобие, выходит, что сразу десять тысяч человек пошли на дно? — захрипел мой сосед.

Но пастор, словно не слышав вопроса, продолжал свою проповедь.

— Давайте, господа офицеры, возблагодарим Господа за ваше спасение, — он метнул колючий взгляд из-под очков в сторону полковника, — и помянем тех, кому не дано было благополучного избавления. Все в воле Господней! — закончил он и тут вдруг, расплывшись в благостной улыбке, добавил: — А теперь разрешите предложить вам, воевавшим и пострадавшим за родину, небольшой подарок от кенигсбергского Красного Креста. — Тут он посторонился, уступая место трем солидным дамам в белых халатах и белых накрахмаленных накидках с красными крестами, укрепленными большими заколками на высоких прическах.

Дамы выложили из корзин для каждого из нас по две бутылки французского коньяка «Мартель», по пять плиток шоколада и по три огромные желтые груши.

Церемонно раскланявшись, все вышли, закрыв дверь. Полковник, откинув штору и поглядев на мой китель с разрезанным рукавом, сказал:

— Ну что же, капитан: утопшим — вода морская, а живым — коньячок. Только как раскупоривать будем? У нас на двоих две руки.

— Так я буду одной рукой держать, а вы другой орудуйте.

Но оказалось, что заботливые немки заранее раскупорили по одной бутылке. Мне, по правде сказать, очень кстати была сейчас рюмка спиртного. Исстрадавшись на операционном столе, я потерял много сил и сейчас лежал как колода. У полковника, как истинного немца, был с собой дорожный несессер со стаканчиками. Затем он нажал кнопку звонка и вызвал старшего санитара.

— Что изволите, господин полковник? — спросил санитар.

— Вот что, голубчик, сообрази-ка нам с капитаном бутерброды с ветчиной и паштетом и горячий кофе.

— Слушаюсь, господин полковник. — И санитар вышел, осторожно прикрыв за собой зеркальную дверь.

Только после войны, приехав как-то в командировку в Калининград, я узнал от одного офицера морского флота, что Герой Советского Союза Николай Александрович Лунин (который в июле 1942 года на героической подводной лодке К-21 торпедировал фашистский линкор «Тирпиц») тогда, осенью 1944 года, торпедировал фашистский крейсер и крупный транспорт. Вернувшись в свой квадрат патрулирования, заметил в перископе шестипалубный «Герман Геринг». Но у Лунина уже не было ни одной торпеды. Тогда он связался с соседней подводной лодкой и пояснил обстановку. Ему ответили: «Из Либавы на Кенигсберг вышли шесть транспортов, все распределены, все на прицеле. „Герман Геринг“ на твоей совести. Нет торпед — иди на базу заправляйся». Вот почему «Герман Геринг» смог благополучно проскочить мимо нашего морского заслона…

Итак, простояв несколько дней в Кенигсберге, эшелон с ранеными наконец тронулся в путь и вскоре прибыл в конечный пункт назначения. Это был польский городок Польцин. Огромный немецкий госпиталь разместился в нескольких корпусах в старом парке.

После проверки документов и медицинских заключений раненых распределили по палатам. Ночью двое санитаров втащили мои носилки на второй этаж главного корпуса в палату для офицеров.

На широкой никелированной кровати я утонул в мягкой перине под белоснежным бельем и разлегся на крахмальных простынях. Однако среди всей этой стерильной обстановки меня донимали вши: где-то в пути они забрались под гипсовые накладки, и до снятия гипса уничтожить их было просто невозможно. Паразиты кусали мне шею и плечи, и я с подвешенной рукой, с неподвижной шеей должен был подвергаться этой муке и терпеть, терпеть, терпеть… Особенно трудно было по ночам, приходилось принимать солидную дозу снотворного. В конце концов пришлось переменить гипс, несмотря на то что это было крайне опасно для шейных позвонков.

Главный врач, видя мои терзания, распорядился произвести полную дезинфекцию моей роскошной постели.

А пока медсестра по имени Магда сделала мне укол морфия, чтобы я мог отоспаться за несколько ночей.

Проснувшись утром, еще не раскрывая глаз, я услышал разговор соседей по палате: полковника и майора. Они обсуждали напечатанное в газете официальное сообщение по поводу смерти Роммеля, который скончался от тяжких ранений, якобы полученных при автомобильной катастрофе.

— Роммель был ранен во время бомбардировки американской авиацией, — говорил полковник, — и, насколько мне известно, он потом лечился в Париже, а затем переехал в свое поместье в Ульм.

— Совершенно справедливо, так оно и было, — подтвердил майор. — Но к нему в семью фюрер прислал двух генералов, которые увезли его в Берлин, а по дороге они сообщили Роммелю, что он причастен к заговору против Гитлера, и предложили ему принять яд, что он и сделал… Таким образом, не сообщая в прессе истинной причины его гибели, Гиммлер пощадил имя Роммеля, и потому в Берлине его хоронили с помпой — как «героя нации».

— Да, я тоже слышал эту версию. Но не знаю, насколько она правдива, — сказал полковник.

— А полковник Штауффенберг, подложивший бомбу в портфеле в летней резиденции Гитлера двадцатого июля, этот подонок и негодяй, вместе со своими сообщниками, — сказал майор, — расстрелян в Берлине во дворе военного министерства. Разве вы не помните? А потом уже пошли повальные аресты и приговоры «Народного трибунала», которые продолжаются и до сих пор. Пять тысяч казненных и десять тысяч в лагерях. А ведь это все высший командный состав… Большая потеря для армии…

— Слава богу, мы с вами еще живы, — заметил полковник. — Так что, пожалуй, лучше оказаться без одной ноги, чем с двумя ногами, но без головы, — резюмировал он.