Коллектив авторов Биографии и мемуары - Марк Бернес в воспоминаниях современников

Вернулись они в Москву с водителем-перегонщиком. Это был последний автомобиль Бернеса. А еще через пять дней у этой новой машины сломался мотор…

Он был прекрасным водителем и смелым человеком, но в дальних поездках уже дважды попадал в аварии, которые едва не стоили ему жизни. Поэтому во время поездок за пределы Москвы в последние годы машину вел его шофер.

И вот теперь мотор новой машины починили, и он поехал на ней к врачу на Пироговку. Внезапно на повороте на Зубовской площади в его «Волгу» врезался «фольксваген». Разбор аварии показал, что Бернес не был виновником. Правила движения нарушил водитель иномарки. Эта третья в жизни Бернеса автоавария оказалась последней. После нее он слег. Сесть за руль ему уже больше не было суждено. Да и жить оставалось менее трех месяцев…

Одним из трудных моментов в конце нашей совместной жизни стала моя поездка в Финляндию — это был единственный случай, когда я поехала по путевке без Марка: он просто вытолкал меня туда! Это случилось, когда Марк был уже тяжело болен, лежал дома, сам ехать не мог, а мне настойчиво говорил: «Поезжай одна, может быть — это в последний раз». Он так настаивал, что я уехала. А там, за границей, только мучилась, потому что все мои мысли были дома, с ним. Вся эта поездка мне была не в радость, а в тягость. Но и Марк, конечно, выпроводив меня, не находил себе места: ему было плохо, а меня не было рядом.

А когда меня не было, в его воображении начинали рисоваться всякие фантастические картинки. Не случайно друзья передали мне потом такие слова, сказанные Марком: «Если бы я мог Лильку взять с собой, я бы спокойно закрыл глаза». Он боялся, что меня и посмертно уведут от него, что я брошу детей. Да и меня предупреждал, чтобы я, когда останусь без него, была очень осмотрительна: другие мужчины начнут тянуть меня в разные стороны.

Болезнь его развивалась уже несколько лет и сказывалась в приступах сильной слабости, сердечных болях. Помню, когда я все-таки заставляла его больного идти на воздух — гулять до парка ЦДСА, он, дойдя до первой же скамейки, сразу ложился на нее: «Зачем ты заставила меня выйти? Мне же тяжело». Врачи постоянно говорили ему, что у него инфекционный радикулит.

Разговаривая со мной обо всем, советуясь (но все решая, конечно, сам), Марк никогда не рассказывал о своем детстве. Не вспоминал отца, который умер в 1948 году. А его мать, маленькую и очень аккуратную старушку, я знала и хоронила ее. Застала еще и его младшую сестру Анну. Все это было в первые годы нашей семейной жизни. Я не знала никаких подробностей — только то, что Марк когда-то перевез всех своих родных из Харькова в Москву..

Поскольку и первая жена Марка — Паола, и его отец, и сестра — все умерли от рака, Марк все время твердил, что его ждет та же участь. Вообще, он не любил видеть умирающих и посещать кладбища — есть люди такого склада: им просто невыносимо смотреть на людей, которым плохо.

До моей последней поездки в Финляндию это был совершенно молодой человек. Он не только не был старым — что такое для мужчины 58 лет! Он был энергичнее меня: я уставала, а он мог бежать по делам, идти на прием. Мне не раз говорили: как это Марк все успевает? Прямо с приема вы бежите на поезд (Марк не любил летать самолетами). А он хотел поспеть всюду, потому что ему все было интересно.

Он так и не узнал своего диагноза. Он мог только догадываться о нем. Консилиум, состоявшийся на Пироговке, решал вопрос, в какую больницу направить Бернеса. Рассматривали три варианта: если направить в клинику академика Блохина, то он поймет, что у него рак; положить в радиологический центр — то же самое. Поэтому выбор остановился на «Кремлевке». Когда начинался этот консилиум, где присутствовали такие специалисты, как Е. И. Чазов и другие, врач Перельман сказал мне: «Лиля, выйдите из палаты». Это была огромная, похожая на класс палата. И вдруг услышавший эти слова Марк сказал громко: «Лиля — „выйдите“? Лиля будет здесь!» Он не мог без меня дышать…

Незадолго до смерти он по звонку со студии поехал сделать запись песни «Журавли» для журнала «Кругозор». Он спел ее без репетиций и дублей. И он знал, о чем он поет.

Настанет день, и с журавлиной стаейЯ поплыву в такой же сизой мгле,Из-под небес по-птичьи окликаяВсех вас, кого оставил на земле…

Но для журнала нужна была фотография, и тогда приехал фотокорреспондент. Бернес нашел в себе силы встать с постели, надел пиджак на больничную пижаму, а после съемки лег обратно и спокойно сказал: «Это моя последняя фотография».

Как бы в шутку, он говорил со мной о Новодевичьем, и я, тоже как бы в шутку, обещала ему это. Перед самой смертью, когда он уже лежал в лежку, у него случился инфаркт, который я выходила. Он лежал в Кремлевской больнице на Рублевском шоссе в Кунцеве и говорил врачам, которые знали, что он приговорен, что у него неоперабельный рак корня легкого: «Вот я поправлюсь — такой концерт вам закачу!»

И в то же время он распорядился, чтобы ему привезли со студии звукозаписи пленку с записью четырех исполняемых им песен. Это были «Три года ты мне снилась», «Романс Рощина» («Почему ты мне не встретилась»), «Я люблю тебя, жизнь» и «Журавли». Он сам выбрал слова и музыку, какие должны были звучать в день прощания с ним. Записи он прослушивал очень внимательно и остался доволен их качеством.

Пятьдесят один день, весь последний период его болезни, каждое утро я ездила к Марку от Сухаревской на Рублевку. Сама не понимала, отчего у меня были дикие боли — оказывается, открылось язвенное кровотечение. Но я была с Марком ежедневно — с утра и до самой ночи, пока не укладывала его спать. Один раз, когда у меня просто не было сил подняться, меня пыталась подменить Наташа, но из этого ничего не вышло. Мне пришлось преодолеть себя и ехать самой.

У Марка не двигались руки и ноги, он не мог поднять головы. Он умирал очень мучительно, потому что отказался от наркотиков. Понимал, что после них бредит, и это его, наверное, раздражало. Так что умирал он — в полном сознании.

Это случилось в субботу 16 августа 1969 года. Когда началась агония, он обратился ко мне с требованием: «Уйди! Тебе же тяжело». И когда я покорно пошла за перегородку, вслед прозвучали последние произнесенные Марком в жизни слова: «Куда ты?!»…

Отчетливо знаю одно: в тот день закончилась моя «настоящая» жизнь. Дальше надо было жить — ради того, чтобы поднять на ноги детей. И ради дела памяти Марка. Через день после его ухода, в понедельник 18 августа, как выяснилось, ожидали Указа о присвоении ему звания Народного артиста СССР. Посмертно такие звания не дают. Но Марк уже был и навсегда остался народным…