Валентин Гагарин - Мой брат Юрий

— Как девочки? — спросила Валя.

— В норме. Здоровы, веселы, с теткой не ссорятся.

Валю его визит приятно удивил. Накануне по дороге в больницу Юра говорил, что будет очень занят: предполетная подготовка, другие дела...

— Где ты время выкроил — заглянуть ко мне? Грозился стороной проехать...

Он улыбнулся:

— Выкроил. Урезал на несколько минут важную встречу... Между прочим,— вспомнил,— вчера гранки подписал.

Он имел в виду гранки книги «Психология и космос», написанной в соавторстве с В. Лебедевым и подготовленной к печати в «Молодой гвардии». Редактор в телефонном разговоре вызвался доставить гранки в Звездный, но Юра запротестовал: зачем утруждать кого-то, ему на машине легче будет заскочить, дела-то — на считанные минуты...

Посмотрел на часы, поднялся.

— Поеду. Теперь завтра заглянуть постараюсь...

...Однажды на пресс-конференции один иностранный журналист спросил брата:

— Не устали ли вы, Гагарин, от той известности, которую получило ваше имя после 12 апреля 1961 года? Теперь, наверное, вам обеспечен отдых до конца жизни...

Я вспомнил этот эпизод в связи с тем, что подхожу к самым трагическим страницам своего повествования. Как-то и от одного из соотечественников довелось услышать: зачем-де рвался Юрий Алексеевич в небо? Отдыхал бы себе, пожинал лавры...

Что тут можно ответить? Пожалуй, Юра сам с исчерпывающей полнотой объяснил свою неуемную жажду к работе, свой постоянный порыв в небо, в полет.

— Отдыхать? — возразил он тому иностранному журналисту.— У нас в Советском Союзе все трудятся, и больше всего самые известные люди. Герои Советского Союза и Герои Социалистического Труда — а их тысячи — стараются работать как можно лучше, увлекая других своим личным примером...

ГЛАВА 8

Последний день

Чёрная весть

Мне из дому на работу не так-то уж и далеко: перехожу полотно железной дороги, а за ним асфальт городской улицы начинается. В среду, 27 марта 1968 года, улицы Рязани, по крайней мере главные, были чисты и сухи: весна и лопаты дворников оттеснили снег на обочины — за решетки оград, за проволоку декоративного кустарника, в скверы. Котлованы, вырытые под фундаменты новых домов, были полны вязкой, дегтяной грязи.

Вот и проходная радиозавода. Привычно достаю пропуск, затем иду по длинному и гулкому коридору и оказываюсь в цехе, на своем участке. И люди, которые окликают меня, приветственно машут руками, и ряды станков и оборудование, на котором мне предстоит работать,— все знакомо до мелочей, до деталей: что там ни говори, а — с момента переезда из Гжатска в Рязань — пять годиков уже здесь отработано.

«Почему вы не остались в Гжатске, а переехали в Рязань?» — спросили меня в одной школе, во время выступления перед пионерами. Что тут ответить? Причин для переезда было много. Работать шофером я уже не мог — начали подводить зрение и слух, и надо было приобретать какую-то новую специальность. Тут земляк один, с послевоенных лет обретающийся в Рязани, письмо прислал: хвалил город, особо подчеркивал, как быстро поднимается в нем промышленность, как много в нем техникумов и вузов. Подумали мы с женой, поразмышляли: в Гжатске, кроме маломощного «Динамика», заводов в ту пору не было, а «Динамик» в кадрах не нуждался. И дочери подрастают — поди, в институты захотят. «Что ж, поедем в Рязань»,— сказала Маша. Так в шестьдесят втором и состоялось наше переселение. Гжатск оставляли не без грусти, но и Рязань сразу всем по душе пришлась...

Операции, которые освоил я на радиозаводе, не из простых: делаю лампы для хитроумных машин. Вот она, красавица, у меня в руках — пока еще заготовка, полуфабрикат, и моя задача — довести ее, как говорят у нас в цехе, до ума, вдохнуть в нее жизнь.

Каплями стекает металл с лезвия электрического паяльника, искрятся, посверкивают округлости тонкого стекла. Мысли — о привычном. О том, что через два-три дня получим зарплату, и это будет весьма кстати. О том, что близится 12 апреля, и уже сейчас, в преддверии Дня космонавтики, нет отбоя от школьников, разрывают на части: зовут выступить на сборах отрядов, дружин, в классах — рассказать о Юре, о его товарищах, с кем посчастливилось мне познакомиться. Если на откровенность, то в соседней школе, в той самой, где учится Валентина, моя младшая, я уже шепнул, что вскорости, Юра приедет в Рязань. Пусть потолкует с ребятами...

Кто-то кладет руку на мое плечо. Выключаю паяльник, оглядываюсь: начальник цеха.

— Добрый день,— говорю.— Случилось что?

Он кивает в ответ на приветствие, как-то странно смотрит на меня и уходит, не сказав ни слова. Чудак человек!

Я снова включаю инструмент. Серебрится расплавленный металл, пламя, отражаясь от стекла, колет глаза.

— Валентин Алексеевич...— слышу за спиной. Оборачиваюсь: Вера Адоян, наша работница. Рядом Люда, старшая дочь. Она недавно пришла на завод, трудится монтажницей.

Глаза у обоих заплаканы.

— Юра погиб, Валентин Алексеевич,— говорит Адоян.

— Папа, по радио передали: дядя Юра погиб... разбился.

С грохотом выпадает у меня из рук лампа, я теряю сознание...

Как ни больно мне, но я должен восстановить в памяти весь этот день, весь черный день 27 марта 1968 года. Восстановить в той его части, которая относится к Юре.

Неделя за неделей, месяц за месяцем кропотливо собирал я по крупицам все, что привелось услышать от товарищей брата, от очевидцев катастрофы, что удалось почерпнуть из печатных источников.

Таким образом и сложилась в воображении картина этого мартовского дня.

Ну, а что касается нас, меня и семьи, то мы сразу же выехали в Звездный.

Пометки в календаре

Так каким образом складывался для Юры тот роковой день?

Проснулся рано, энергично — физические упражнения всегда в удовольствие ему были — сделал зарядку. Умылся. Позавтракал.

Заглянул к девочкам.

Дочери спокойно спали, и дыхание их было ровным и чистым. С задумчивой улыбкой постоял он над их кроватками.

Затем прошел в рабочий кабинет. Там на листках настольного календаря загодя сделаны были записи на весь предстоящий день. Наскоро просмотрел их:

«10.00 — тренировочные полеты.

17.00 — редакция журнала «Огонек». Круглый стол. Надо выступать.

19.00 — встреча с иностранными делегациями. ЦК ВЛКСМ».

Разумеется, календарь отражал только незначительную часть из множества дел, которыми Юре надлежало заняться. А о том, как невероятно много было этих дел, свидетельствует такой штришок: первоначально вместо встречи в редакции журнала планировалась поездка к Вале. Но встречу нельзя, невозможно было отменить, и слово «к Вале» он вынужден был зачеркнуть.