Юрий Нефедов - Поздняя повесть о ранней юности

У знакомого прапорщика в Гвардейском достал солдатский вещмешок образца времен войны, укомплектовал его двумя банками говяжьей тушенки, буханкой черного хлеба, а чудом сохранившуюся флягу, наполнил водкой. При первой же поездке в Москву, захватив все это с собой, отправился по указанному адресу.

Знакомый водитель знал, куда и зачем я еду и, будучи многократным чемпионом по автоспорту, гнал по Москве так, что дух захватывало. А я и без того сильно волновался. Существовала вероятность не застать капитана, но мне хотелось встретить хоть кого-нибудь из его семьи. Жену, детей, внуков. У меня уже давно к тому времени созрела настоятельная и огромная необходимость высказать то, о чем думал долгие, долгие годы. Порой мне казалось, что, не рассказав всего, что я пережил, капитану или его близким, я совершаю такое же недостойное действие по отношению к нему, как и тогда, отказавшись от его командирской просьбы.

Ленинский проспект, 25. Пятиэтажка довоенной постройки, первый этаж занят почтой и сберкассой. Вход со двора. Поднимаюсь на верхний этаж и вижу последнюю квартиру 60. Звоню. Открывает пожилой, но очень крепкий мужчина в спортивном костюме. Спрашиваю квартиру № 63, показываю письмо Управления кадров Минобороны.

— Я здесь живу с 1950 года и знаю абсолютно точно, что квартиры № 63 в этом доме нет, жильцы с такой фамилией в доме не проживают. Но, если ты разыскиваешь своего командира, заходи, я тоже командир, — очень по-доброму, с улыбкой приглашает житель шестидесятой квартиры.

Обещая вернуться, сбегаю на первый этаж, затем в полуподвал и вижу табличку на двери: «паспортист ЖКО». Молодой женщине передалось мое волнение, и она пересмотрела три толстые домовые книги своего участка. Безрезультатно. Выхожу на улицу, захожу на почту, опрашиваю почтальонов, все четыре отрицательно качают головами.

Все еще на что-то надеясь, поднимаюсь к гостеприимному хозяину шестидесятой квартиры. Знакомимся, рассказываю о себе. Он — полковник, бывший командир мотострелкового полка Таманской дивизии. Войну окончил капитаном, заместителем начальника штаба полка. Рассказывая, достает стопки и бутылку коньяка. Я извлекаю из портфеля вещмешок с «фронтовым» пайком.

— Ты хорошо подготовился, солдат. Но не горюй, найдешь ты своего командира, — смеется мой новый знакомый.

Пьем за Победу, за фронтовое братство, за тех, кто не вернулся… и неожиданная мысль, пронизывает сознание, вселяя еще одну надежду…

В тот период мы в Москве активно сотрудничали с Межотраслевым научно-техническим комплексом, который находился под высоким патронатом ГКНТ СССР. Его директор очень любил по всякому поводу употреблять входившие тогда в моду иностранные слова и особенно «ноу-хау». Доноухавился до того, что организовали у него режимный отдел, на планы работ наставили всевозможные ограничивающие грифы, с нас стали требовать допуски к секретным работам, а во главе отдела поставили подполковника КГБ Евгения Алексеевича Решетникова. Бывая с ним на различных конференциях и совещаниях, я неоднократно слышал его стенания, что работа нынешняя не по его профилю, характеру и служебным навыком, что он розыскник, а здесь только бумажная волокита и не более.

Наскоро попрощавшись с новым знакомым и обещая позвонить, выскакиваю на Ленинский проспект, ловлю такси и мчусь на улицу Мархлевского, чтобы застать еще на работе Евгения Алексеевича. По дороге вспоминаю все его высказывания, где, когда, в каком кругу лиц, как повторял, его выражение лица, была ли при этом хоть маленькая выпивка и, внутренне поверив, что «розыскник» — не служебная легенда, вхожу в его кабинет.

Сдерживая волнение, рассказываю коротко историю своего поиска, протягиваю справку Управления кадров, говорю, что только что был по указанному адресу, безрезультатно и вдруг замечаю загоревшиеся интересом его глаза:

— Раньше мне потребовалось бы на этот розыск два-три часа, а сейчас — неделя. К вашему следующему приезду ответ, я надеюсь, уже будет, — говорит подполковник, и мы расстаемся.

Через две недели, которые прошли с большим волнением и еще большей надеждой, я опять был в Москве и, войдя в помещение, где располагались службы управления, встретил выходящего из своего кабинета Евгения Алексеевича. Он вернулся, усадил меня рядом и, как бы огорчаясь вместе со мною, сообщил:

— Вы понимаете, что официальной справки я выдать не могу. Но разыскиваемый вами Иван Митрофанович Трусов в военкоматах Москвы и области никогда на учете не состоял. Это совершенно точно, можете мне верить. Но не теряйте надежды, военная судьба непредсказуема и возможно вы его обнаружите совсем в другом месте. В армии вы служили и, надеюсь, понимаете, что я имею в виду.

Это был последний и самый сильный удар по моей надежде когда-нибудь разыскать капитана Трусова. Переживая его, я вспоминал вновь все им когда-либо произнесенное вслух, стараясь за что-нибудь ухватиться. Вспомнился разговор с офицерами у костра. Он рассказывал, что его жена, военный врач, после ранения оставлена работать в госпитале в поселке Давлатово или Давлетово в Башкирии. Но это ничего не значит, военные госпитали давно расформированы. А может он где-нибудь учительствует в Белоруссии в маленькой деревеньке, а в день Победы надевает боевые ордена и рассказывает о войне своим ученикам, не забывает поведать и о том, как незадачливый ординарец подсунул ему в бою автомат с песком в затворной коробке. По каким-то едва уловимым признакам он мне тогда показался учителем.

Возможно, осел на родине родителей, на каком-нибудь маленьком хуторе, завел пасеку и качает себе мед, получая удовольствие, и надоела ему воинская служба с самого 1930 года. Но, если в Башкирии, то там бортнический мед отбирают у диких пчел, говорят, очень полезный и в тех краях его много.

А что значит последний намек Решетникова о возможности обнаружения капитана в совсем другом месте? Конечно, Трусов боевой офицер, когда окончилась война, ему было тридцать три года. Через два года он должен был окончить академию. Что-то он говорил об изучении двух иностранных языков. Возраст подходящий. И фотографии его в Совете ветеранов исчезли неизвестно куда. Конечно же, полная конспирация, если попал в Главное разведывательное управление. Вот почему нет его следов в Совете ветеранов. Как же я раньше не догадался об этом?

Так и остался я наедине со своими невысказанными воспоминаниями и чувством благодарности к тем, кто оставил неизгладимый след в моей душе и сформировал мою судьбу.

Попраны идеалы страны, ради которой с чувством искренней любви и героизма преодолевались тяжелейшие лишения с верой в великое и светлое будущее, что преднамеренно вытесняется сейчас из нашей коллективной памяти. Но они были и жили, миллионы людей, беззаветно преданных великой Родине и совершенно бескорыстно выполнявших свой гражданский и воинский долг, не мечтая о наделах на завоеванных землях и больших звездах на груди или погонах.