Николай Окунев - Дневник москвича. 1920–1924. Книга 2

В Италии на смену министерства Факта воссел Муссолини, получивший премьерство вследствие успехов фашистов. Фашисты — патриоты-демократы (по номенклатуре Стеклова — «черносотенцы»).

В пятилетнюю годовщину Советской революции (7 ноября) все было, что полагается, но Ленин нигде не показался и, по-видимому, молчал, но пред этим — 31 октября — он выступил на последнем заседании Четвертой сессии ВЦИК. Сказал небольшую речь, ничем не знаменитую. Оригинальную только, что он отметил в ней странные результаты «сокращений»: по переписи советских служащих в августе 1918 г. их насчитали 231 тыс. чел., а в октябре сего года (1922), после неоднократных сокращений «нашего раздутого аппарата», в нем оказалось 243 тыс. человек. «Вот вам итоги всех сокращений!» — воскликнул «Ильич».

К слову сказать, и меня «сократили» в Северолесе. С 15 октября; но потом предложили остаться в «проводниках», т. е. в должности 7-го разряда, и пришлось остаться. А не так давно мне предлагали должность генерального агента морского пароходства республики. И я, дурак (или очень умный), от этой «генеральной» карьеры сам отказался. Вот каково мое душевное состояние. Стал всему предпочитать тишину, диван и сон. Пользы от меня никакой — ни себе, ни людям. Как говорится, «напрасно копчу небо».

В Москву приехал германский посол, граф Брокдорф-Рантцау. Смотрите, какой почет большевикам! Граф, бывший министр иностранных дел, и — к Калинину с дипломатическим нижайшим поклоном!

Ангорское правительство в лице Великого национального собрания Турции объявило о прекращении существования константинопольского правительства и об уничтожении власти Султана, но Султан от престола не отрекается, хотя и уехал на английском пароходе в Мальту.

При всем этом, т. е. при симпатии советско-русской власти к ангорскому правительству, к его вождю Кемаль-паше и к так называемому Великому турецкому национальному собранию, понимавшемуся нами как собрание самых левых, красных турок, в русских газетах стали раздаваться жалобы на «преследование коммунистов в ангорской Турции». Видно, разные правительственные депеши Кемаля к Чичерину и обратно, обмен посольствами и прочие дипломатические или агитационные штуки не мирят правоверных турок с коммунистами. И ихние, якобы тоже «коммунисты», может, ближе к фашистам, чем к нашим большевикам.

Ленин выступил еще 14-го ноября на Четвертом конгрессе Коминтерна. На этот раз — речь длинная, но очень скучная. Конечно, не без помощи солдат Троцкого, Дальний Восток совсем покраснел, и Дальневосточная республика в Народном собрании (Чита, 14 ноября) прекратила свое существование и воссоединилась с РСФСР. После такого «самороспуска» Троцкий и Ленин уже говорят, что их власть простирается до Великого океана.

В «Известиях» на днях была статья И. Назаренко о царских дворцах. Цель статьи, конечно, — показать, как омерзительно и расточительно жили цари, а впечатление от нее — сколько было вкуса у них, красоты, и как они берегли свои сокровища для веков, для бывшей Великой России, и как варварски, нагло и похабно хозяйничали этим добром красавцы русской революции.

«Исчезли некоторые предметы искусства и ценности. Портреты Андреевских кавалеров и мягкая мебель были проткнуты штыками. Караул нередко пытался проникнуть в комнаты, где находились драгоценности. В апартаментах Александра Второго сломаны шкафы, ящики, столы и пр.

На полах валялись разорванные исторические письма, заметки, записные книжки, рисунки В. А. Жуковского, миниатюры, портрет Императрицы Елизаветы Алексеевны работы Виже-Лебрен, сломанный оклад и вырванное из него Евангелие, и многочисленные пустые футляры от ювелирных вещей. В так называемых «собственных покоях» Николая Второго и Александры Федоровны погром носил характер крайнего ожесточения, проявившегося с особенной наглядностью в беспощадном истреблении всех изображений Царской Семьи: изорвана картина, на которой изображена коронация Александра Второго, разорван в клочья портрет Николая Второго работы Серова. Незабываемую картину погрома, разрушения и грабежа представляли комнаты Александра Третьего. Все стихийно опрокинуто, кабинет усеян изорванными бумагами важнейшей государственной ценности, тут же во множестве валялись книги, обломки мебели, осколки стекол. В кладовых обнаружено было расхищение некоторого количества обиходного утилитарного серебра и фарфора, не имеющего большого значения. Несравненно ощутительнее — утрата целого ряда реликвий. Незаменимые мелочи придворной жизни 19-го века, отмеченные своеобразным бытовым отпечатком, яркими следами наклонностей и вкусов целого поколения исторических личностей, безвозвратно, по-видимому, для истории утрачены.»

Но «красавцы революции» (а может быть и комиссия по восстановлению исторических ценностей Зимнего дворца) по своему вкусу приставили кое-что к обстановке дворца. Так, например, по словам Назаренко, в уборных царей, а также «в специальном отделении, куда и царь пешком ходит», «крайне безобразные картинки порнографического содержания, разжигающие, по-видимому, сладострастные чувства самодержца».

Я видал в том отделении запасного дворца, «куда и Дзержинский (Нарком пути) пешком ходит», — крайне бесстыжие рисунки и надписи, но не думаю, чтобы они находились с ведома нынешнего самодержца русских путей сообщения. Впрочем, то ли делается в известных целях у нас в совдепии: в эпоху «изъятий» сообщали откуда-то, что под ризой Богоматери оказался портрет какой-то шансонетной певицы.

19 нояб./2 декабря. Сегодняшний день можно отметить как первый настоящий зимний день. С утра 13° мороза, днем на солнце 5°, накануне подсыпало снежку, образовав недурной санный путь. Ясно, сухо, тихо.

Чичерин поехал в Лозанну на конференцию о Дарданеллах. Поехать-то поехал, а Антанта все-таки отказывается допустить Россию к «полному» участию в работе конференции.

1-го декабря трамвай — 1 млн. станция, газета — 400.000 за номер. (Не могу молчать о театре и о… самогонке: у Корша 13-й ряд партера 11.500.000 р., 35-градусная — 60.000.000 р. четверть, а настоящий спирт, говорят, 80.000.000 бут.) Молоко — 1 млн. кружка.

По части театра. Читаю сегодня в «Известиях» критику на «самого» Мейерхольда, друга Луначарского. Так начинается: ««Свобода, сколько преступлений совершено во имя твое!» — так воскликнул один из деятелей французской революции. Левый фронт, сколько безобразий совершено и совершается и будет совершаться во имя твое! — так хочется воскликнуть при виде того балаганного шутовства, которое вчера преподнес нам В. Мейерхольд своей постановкой «Смерть Тарелкина». Что Мейерхольд ничего другого дать не может, в этом мы никогда не сомневались. Но вчера он воочию доказал это даже тем неврастеникам, которые считали себя последователями «революционного новаторства» в области сцены… И когда подумаешь, что на это тратятся государственные деньги, хочется громко протестовать против этого шутовства.» И т. д.