Олег Терентьев - Владимир Высоцкий: Эпизоды творческой судьбы

Другой же — в петлю слазил в «Англетере».

А в тридцать три Христа...

(Он был поэт, он говорил:

«Да не убий!» Убьёшь — везде найду, мол),

Но — гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил,

Чтоб не писал и чтобы меньше думал.

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель.

Вот и сейчас как холодом подуло:

Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль

И Маяковский лёг виском на дуло.

Задержимся на цифре 37. Коварен Бог —

Ребром вопрос поставил: или — или.

На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо,

А нынешние как-то проскочили.

Дуэль не состоялась или перенесена,

А в тридцать три распяли, но не сильно.

А в тридцать семь — не кровь,

да что там кровь — и седина

Испачкала виски не так обильно.

Слабо стреляться?

В пятки, мол, давно ушла душа?

Терпенье, психопаты и кликуши!

Поэты ходят пятками по лезвию ножа

И режут в кровь свои босые души.

На слово «длинношеее» в конце пришлось три «е».

Укоротить поэта! — вывод ясен.

И нож в него —

но счастлив он висеть на острие,

Зарезанный за то, что был опасен.

Жалею вас,

приверженцы фатальных дат и цифр!

Томитесь, как наложницы в гареме:

Срок жизни увеличился, и может быть, концы

Поэтов отодвинулись на время!

1971

Проложите, проложите

Хоть тоннель по дну реки

И без страха приходите

На вино и шашлыки,

И гитару приносите,

Подтянув на ней колки.

Но не забудьте, затупите

Ваши острые клыки!

А когда сообразите —

Все пути приводят в Рим —

Вот тогда и приходите,

Вот тогда поговорим.

Нож забросьте, камень выньте

Из-за пазухи своей

И перебросьте, перекиньте

Вы хоть жердь через ручей!

За посев ли, за покос ли

Надо взяться — поспешать!

А прохлопав, сами после

Локти будете кусать.

Сами будете не рады,

Утром вставши — вот те раз! —

Все мосты через преграды

Переброшены без нас.

Так проложите, проложите

Хоть тоннель по дну реки!

Но не забудьте, затупите

Ваши острые клыки.

[1972]

Вдоль обрыва, под-над пропастью,

по самому по краю

Я коней своих нагайкою стегаю — погоняю,—

Что-то воздуху мне мало, ветер пью, туман глотаю,

Чую с гибельным восторгом — пропадаю!

Пропадаю!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Вы тугую не слушайте плеть!

Но что-то кони мне попались привередливые,

И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,

Я куплет допою, —

Хоть немного ещё постою на краю...

Сгину я, меня пушинкой ураган сметёт с ладони,

И в санях меня галопом повлекут по снегу утром.

Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони!

Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Не указчики вам кнут и плеть.

Но что-то кони мне попались

привередливые,

И дожить я не смог, мне допеть не успеть.

Я коней напою,

Я куплет допою, —

Хоть немного ещё постою на краю...

Мы успели — в гости к Богу

не бывает опозданий.

Что ж там ангелы поют

такими злыми голосами?

Или это колокольчик

весь зашёлся от рыданий?

Или я кричу коням,

чтоб не несли так быстро сани?

Чуть помедленнее, кони, чуть

помедленнее!

Умоляю вас вскачь не лететь!

Но что-то кони мне попались

привередливые,

Коль дожить не успел, так хотя бы допеть!

Я коней напою,

Я куплет допою, —

Хоть мгновенье ещё постою на краю...

[1972]

Люблю тебя сейчас,

Не тайно — напоказ.

Не «после» и не «до»

в лучах твоих сгораю.

Навзрыд или смеясь,

Но я люблю сейчас,

А в прошлом — не хочу,

а в будущем — не знаю.

В прошедшем — «я любил» —

Печальнее могил,—

Всё нежное во мне

бескрылит и стреножит.

Хотя поэт поэтов говорил:

«Я вас любил: любовь ещё,

быть может...»

Так говорят о брошенном, отцветшем —

И в этом жалость есть и снисходительность,

Как к свергнутому с трона королю.

Есть в этом сожаленье об ушедшем

Стремленьи, где утеряна стремительность,

И как бы недоверье к «я люблю».

Люблю тебя теперь,

Без обещаний: «Верь!»

Мой век стоит сейчас — я вен не перережу!

Во время, в продолжении, теперь

Я прошлым не дышу и

будущим не брежу.

Приду и вброд и вплавь

К тебе — хоть обезглавь! —

С цепями на ногах и с гирями по пуду.

Ты только по ошибке не заставь,

Чтоб после «я люблю» добавил я «и буду».

Есть горечь в этом «буду», как ни странно,

Подделанная подпись, червоточина

И лаз для отступленья, про запас,

Бесцветный яд на самом дне стакана

И, словно настоящему пощёчина, —

Сомненье в том, что я люблю сейчас.

Смотрю французский сон

С обилием времён,

Где в будущем — не так 

в прошлом — по-другому.

К позорному столбу я пригвождён,

К барьеру вызван я — языковому.

Ах, разность в языках!

Не положенье — крах.

Но выход мы вдвоём поищем и обрящем.

Люблю тебя и в сложных временах —

И в будущем, и в прошлом настоящем!

[1973]

Мой чёрный человек в костюме сером...

Он был министром, домуправом, офицером.

Как злобный клоун, он менял личины

И бил под дых, внезапно, без причины.

И, улыбаясь, мне ломали крылья,

Мой хрип порой похожим был на вой,

И я немел от боли и бессилья

И лишь шептал: «Спасибо, что живой».

Я суеверен был, искал приметы,

Что, мол, пройдет, терпи, всё ерунда...

Я даже прорывался в кабинеты

И зарекался: больше — никогда!

Вокруг меня кликуши голосили:

— В Париж мотает, словно мы в Тюмень!

Пора такого выгнать из России!

Давно пора,— видать, начальству лень.

Судачили про дачу и зарплату:

Мол, денег прорва, по ночам кую.

Я всё отдам! — берите без доплаты

Трёхкомнатную камеру мою.

И мне давали добрые советы

Чуть свысока, похлопав по плечу,

Мои друзья — известные поэты:

— Не стоит рифмовать «кричу — торчу».

И лопнула во мне терпенья жила,

И я со смертью перешёл на «ты», -

Она давно возле меня кружила,

Побаивалась только хрипоты.

Я от суда скрываться не намерен,

Коль призовут — отвечу на вопрос.

Я до секунд всю жизнь свою измерил