Автор неизвестен Биографии и мемуары - Знаменитые авантюристы XVIII века

Серафима принялась рассказывать о своих странствованиях. Они побывали у св. Иакова Компостельского и у Пресвятой Девы Пиларской; теперь они возвращаются в Рим. Всю дорогу шли пешком без денег, выпрашивая милостыню. Это было покаянное богомолье, добровольно наложенное на себя супругами за какие-то прегрешения. Красавица просила милостыню, в расчете, что ей подадут грошик, но ей, по ее словам, всегда подавали серебро и даже золото, так что странники имели возможность в каждом городе, куда прибывали, раздавать накопившиеся излишки неимущей братии. Муж, человек крепкий и сильный, выносил путешествие с большою легкостью, но молодая женщина много страдала от постоянного хождения пешком, скудной пищи и ночлегов на соломе или на голой земле, «никогда не снимая одежды, — добавила красавица, — чтобы не заразиться какою-нибудь болезнью». Это добавление, по догадке Казановы, юная богомолка сделала с целью обратить внимание публики на замечательную опрятность и белизну своего тела, в чем все могли убедиться при взгляде на ее прелестные ручки. На вопрос — долго ли они намерены остаться в Э, молодая дама отвечала, что она чувствует большое утомление и потому рассчитывает отдохнуть три дня, затем они отправятся в Турин, где совершат поклонение нерукотворному образу, а оттуда пойдут в Рим.

Гости распростились с прекрасною пилигримкою и ее супругом, унося с собою весьма слабую веру в их благочестие; таково по крайней мере было настроение Казановы. На другой день супруг пилигрим зашел к Казанове и попросил позволения позавтракать в компании с ним, приглашая его к себе или намереваясь прийти к нему. Казанова пригласил их к себе. За завтраком Казанова спросил своего гостя о его профессии, и тот объявил себя рисовальщиком. Он был, собственно, копировщик пером и достиг в этом искусстве, по словам Казановы, замечательнейшего совершенства; ему удавалось срисовать, например, гравюру с таким сходством, что его копии не было возможности отличить от подлинника. Казанова поздравил его с таким талантом и сказал, что с ним он нигде не пропадет. Пилигрим отвечал, что все его в этом уверяют, а между тем он убедился на практике, что это искусство ничего не сулит ему, кроме голодной смерти, что в Риме и Неаполе он работал целые дни и едва лишь зарабатывал себе дневное пропитание. Он показал Казанове расписанные им веера бесподобного рисунка, напоминавшего самую тончайшую гравюру. Между прочим, он сделал копию с гравюры Рембрандта, которую Казанова нашел более совершенной по исполнению, чем оригинал. Плохо верилось, чтобы такое искусство не прокормило его обладателя; можно было скорее думать, что этот человек просто-напросто ленивец, который бродяжничает по белому свету вместо того, чтобы сидеть на месте и работать. Казанова предложил ему луидор за один из его вееров, но тот отказался от платы; он просил взять веер даром, а взамен — сделать сбор в его пользу, т. е. для его дальнейших странствований по святым местам. За следующим же обедом Казанова насбирал богомольцам двести франков. Случилось, что молодую дамочку попросили что-то написать; она скромно отказалась, объяснив, что у них в Риме молодые девушки хороших семей не обучаются грамоте. Казанова знал, что это вздор и что неграмотными оставались в то время только римлянки из простонародья, но смолчал из вежливости; зато он понял, что хорошенькая пилигримка — невысокого полета птица. На другой день дамочка пришла к Казанове и просила его дать им рекомендательные письма в Авиньон; тот немедленно написал два письма. Через несколько времени дама возвратила одно из писем: ее муж сказал, что оно будет бесполезно для них; при этом она попросила внимательно всмотреться в это письмо — точно ли оно то самое, которое писал Казанова. Тот не без удивления посмотрел на свое письмо, потом на нее и сказал, что это то самое письмо. Она расхохоталась и сказала, что это вовсе не его письмо, а копия с него, сделанная ее мужем:

— Быть не может! — воскликнул изумленный Казанова. Но в это время вошел сам Бальзамо и подал Казанове его подлинное письмо. Тогда Казанова сказал ему, что его искусство изумительно, что если употреблять его в дело, не уклоняясь от стези закона, то можно извлечь из него немалую пользу, но что, с другой стороны, если поддаться искушению, то такое искусство легко может довести его обладателя и до виселицы.

Интересная парочка выбыла из Э на другой день. «Я расскажу в своем месте, — заканчивает Казанова, — где и как встретил я через десять лет этого же человека под именем Пеллегрини вместе с доброю Серафимою, его женою и преданною соучастницею». Но Казанова прерывает свои записки гораздо ранее этой встречи, и мы не можем сказать, при каких обстоятельствах эта встреча произошла.

Мы привели это место из Записок Казановы потому, что оно любопытно как свидетельство очевидца, встретившегося со знаменитым кудесником в самой ранней его молодости, перед началом или в самом начале его карьеры. Калиостро, можно сказать, выдается целою головою над сонмом других авантюристов-шарлатанов, удручавших европейское общество в течение XVIII столетия. Перед ним пасует даже знаменитый граф Сен-Жермен, который берет некоторый верх разве только в размерах таинственности, которою ему удалось окутать свою личность. Редко человеку незнатного, даже темного происхождения приходилось с таким изумительным успехом выдвинуться вперед, создав себе такую громкую славу, так очаровать своею личностью современников, как это удалось Калиостро. Правда, он лучше, чем кто-либо другой, сумел попасть в тон своему суеверному времени.

Что можем мы сообщить о происхождении и первых годах жизни Калиостро? Ровнехонько ничего достоверного! Когда он в конце жизни попал в когти римской инквизиции, она таки добилась полнейшей правды. Она все узнала, кто он, откуда, как жил, что и когда творил. Все эти данные, может быть, и доныне хранятся в бездонных архивах Ватикана, а может быть, и уничтожены. Правда, какому-то монаху, современнику Калиостро, удалось кое-что урвать из этих материалов, собранных инквизициею; он составил по этим материалам книжечку, и она считается единственным источником достоверных сведений о первой половине жизни великого шарлатана. Другой источник по этой части исходит уже от самого Калиостро. Здесь невольно приходит в голову одно сопоставление. Про Казанову, с приключениями которого мы только что покончили, все исследователи единогласно свидетельствуют, что он человек правдивый и намеренно никогда не лжет; про Калиостро было бы чересчур смело утверждать то же самое; наоборот, все, что он пишет о себе, наверное сочинено. Но тем не менее мы начнем его биографию, руководясь его собственною запискою; он составил эту записку в виде оправдательного документа, когда его притянули по известнейшему делу об ожерелье, проданном королеве Марии-Антуанетте. Пусть эти сведения ложны, но они все же любопытны для нас, потому что характеризуют личность. Ведь любопытно знать, как и что именно сочиняет о себе человек.