Михаил Пришвин - Дневники 1926-1927

14 Мая. Теплое серое утро (по бюллетеню: в ожидании дождя и ветра). Завтра последний день охоты. Меня начинает позывать изнутри перейти от охоты и путешествий к оседлости, от внимания к животным, к изучению растений. Я так и сделаю, но постепенно, чтобы не соблазниться «принципами».

Князь продолжает постепенно, выпивая, приближаться в веселом духе к концу.

О Т. В. Розановой думал: как страшно и трудно дойти до того, чтобы отдать свою волю другому лицу, но как ужасно, это еще ужасней — решиться взять на себя волю другого.

15 Мая. Прохладное солнечное утро. За Красюковкой, слышно из моего сада, токует тетерев.

Вчера весь день боролся с головной болью без пирамидона, если эта боль будет учащаться — брошу курить.

Закончена корчевка и посеяна вика. Старов нам рассказывал об ужасной жизни соседа Стрелкова, о его несчастных детишках:

— Я обедаю, девочка ко мне подошла, я посадил ее рядом, утер ей сопли, поговорил. На другой день она сама подходит, садится рядом и пылает. Я опять с ней поговорил, и она стала уже меня называть дядя Илюша.

— Почему пьяницам, самым пропащим людям, достается хорошая женщина: у всех таких людей женщины — золото!

— Это, Илья Михайлович, последнее, женщина всегда женщина, и что нам в ней плохо кажется, то это ей самой жить хочется. Ну, а у этих женщин вся своя жизнь уже кончена, она для себя уж совсем не живет и потому она вам и кажется хорошей.

Весна бывает всегда разная, но одна весна не бывает на другую похожа, и любовь, как весна, у одного человека бывает одна, проходит и такой не повторяется: это жизнь человека. Но из этого не получается так, что нет никому интереса до другого, напротив, потому наш роман бесконечный, что все мы по-разному, со всех бесчисленных сторон переживаем одну и ту же любовь. Так одно и то же солнце светит нам при Рамзесе и Ленине, и все-таки каждая весна рождает у человека хоть одно стихотворение о солнце, небывалое в прошлых веках.

Вот отчего и является смелость писать о любви, кажется, если я докопаюсь до своего, совсем до своего, как было только со мной, то это непременно будет по-новому. Видите, друг мой, я сознаю так ясно и просто, когда рассуждаю, но до рассказа от рассуждений далеко, как от настоящей минуты моего бытия до минуты происхождения той истории, о которой я хочу рассказать. Бесконечно трудно очистить ту минуту, узнать ее в том свале времени, из которого состоит мое настоящее. Я так понимаю свой путь в этих раскопках.

Если бы в своем настоящем потерял бы я последний даже горький вздох при виде прекрасного или способность забыться во всем от восхищения, встречая вечернюю звезду или весенний цветок, и совершенно бы равнодушен был к встречам среди людей, то я, мертвый, не узнал бы в прошлом свою минуту любви. Вот почему непременно я должен в своем настоящем, в моем сегодняшнем страстном дне искать свою первую минуту любви и первых проблесков сознания в моем детстве. Моя жизнь, теперь преображенная счетом дней и мерой пути, но это все та же самая жизнь, которая отлична от других жизней и в утробе моей матери.

Друг мой, вспомните себя, так ли проходило у вас, как у меня. Несколько женщин, которых я любил, располагаются теперь в моей памяти в странном порядке, та, с которой мне жить и которую я теперь уж, несомненно, люблю, находится перед моими глазами, и это вполне естественно: просто вижу лицо ее на том конце стола. А дальше эти лица располагаются особенно: те, которых я не особенно любил, встают передо мной так ясно, что я могу их нарисовать, иногда в профиль, иногда и en face[20]. Не могу сказать наверно, но это будет почти правда, если скажу, что черты этих женщин выступают теперь в моей памяти тем более не ясно, чем я сильнее любил и, наконец, от которой все началось и к которой все мое возвращается, вокруг которой все другие женщины вращаются, как погасшие земли, это одно совершенно не поддается восстановлению линиями и красками.

Я могу сказать, конечно, что глаза у нея были карие, волосы каштановые, щеки ея были розовые, рост средний и вся она была в фигуре с некоторой склонностью к хозяйственной полноте. Я мог бы с точностью описать все ее кофточки, юбки, шляпки, в которых она приходила ко мне на свидания. Я могу, например, по шотландской клетчатой кофточке ее вспомнить мельчайшие детали пейзажа, архитектуры домов и лица, которые в ту минуту попадались на глаза. Мало того, теми самыми глазами, которые видели шотландскую кофточку, я могу сейчас увидеть страны, народы, мне кажется, еще бы немного мне прибавить той божественной страсти и я бы мог весь земной шар изобразить как лицо. Все от нее, а между тем ее лицо, когда я повернусь к нему, исчезает. Мало того, я и человеком-то разумным и деятельным, и любящим жизнь стал сознавать себя, когда научился понимать, что и не надо смотреть ей в лицо, искать ее. Очень похоже как если бы слепец, наслышанный о красоте нашего великого солнца, прозрел бы и стал бы смотреть на него: он ничего бы не увидел и, кроме боли, ничего не узнал. Так о солнце нашем узнать можно правду, только если не смотреть на него, повернуться к нему спиной и смотреть на освещенные им предметы. Совершенно так же было со мной и в любви: не только не вижу ее прекрасного лика, но и духовное все исчезает в лучах, и те другие женщины, которых я после пробовал любить, вращаются вокруг меня, как потухшие земли вокруг нашего солнца.

Как странно, что иногда за свою неспособность к какому-нибудь обыкновенному всем доступному знанию приходится благодарить. Я совсем неспособен к математике и потому к астрономии. Благодаря своей полной бездарности в этом, я не зарылся в формулах движения мира так глубоко, что не могу вернуться, как настоящие ученые, к самой силе, от которой дается толчок к знаниям по вычислениям хода миров во вселенной. Безвыходное положение моего разума в смысле счета и меры обращает его внутрь себя, и там я узнаю по себе, по своим женщинам совершенно такое же круговое движение светил и земель, и всей жизни нашей, как математик узнает в свои трубы с огромными стеклами.

Сегодня весь день идет теплый дождь. В общем, лес все еще шоколадный, и только земля совсем зеленая, и тоже дымкой зеленеют вдали молодые кусты ранней ивы и черемухи.

Что делать? золото прошлого передается нам в навозе…

Наярятся в девках, а там все равно, куда нести хомутину.

— Как это отдать девичью честь под кустом неизвестному человеку?

Политика. Налет на торгпредство в Лондоне.

В мировой политике у нас стало похоже на прежнее положение нелегальных кружков: бывало, налетят жандармы, а либеральная пресса возмущается, так по этой либеральной мягкотелой пушнине подвигалась вперед революция. Теперь же в Англии не пушнина, а какие-то «твердолобые». Они могут сказать: «Да, вы правы, товарищи, в нашей среде много зла, от которого терпит рабочий класс, но если дать вам власть, зла не уменьшится, а потому нам передавать вам власть нет никаких оснований, кроме одного: нашей слабости, и у вас нет никакого права на власть, кроме природных прав варварства над слабыми. Значит, весь вопрос в силе, и если вы нас называете культурными варварами, то некультурные варвары слабее ведь, вы свою слабость…» <не дописано>