Анатолий Куликов - Тяжелые звезды

В последующем никогда никаких вопросов у меня к Кошману больше не было: все он делал добросовестно, и его работа была выше всяких похвал — и в Гудермесе, и на мосту через Терек, и в районе Червленной. Поэтому вполне понятно, что его заметили и пригласили в правительство Доку Завгаева как раз для того, чтобы организаторские способности генерала могли пойти на пользу Чечне, которая, словно железнодорожные пути, по которым некогда шел его бронепоезд, нуждалась в хорошем восстановительном ремонте, в талантливых инженерных решениях и крепкой дисциплине всех ее машинистов и кочегаров…

В случае с Кошманом произошло то, что и должно случиться с человеком на войне. Никто для нее не создан, всем приходится в какой-то момент задавать себе вопрос: «Да боец ли я в самом деле?» И честно самому себе на него ответить… Замечено: первый же бой, первые дни войны всегда очень четко сортируют солдат и офицеров, если доведется им пережить их и пройти через горнило. Если ответ отрицательный — никакой беды нет, и стреляться от стыда не надо. Просто отойди в сторону, собери чемодан и займись чем-то стоящим в мирной жизни. Если же ответ положительный, если, поборов все страхи и осознав ошибки, ты готов рубиться с противником до конца, значит, выйдет из тебя настоящий солдат. Только не паркетный, не образцово-показательный, а слепленный для боя — свирепого, жестокого, бескомпромиссного боя со всяким злом и с любой несправедливостью.

И тут совсем неважно, кто в каких чинах. На моей памяти один старший лейтенант, командир взвода, с криком: «Раненых не бросать! Прорвемся вместе!» запрыгнул на единственный уцелевший под огнем противника БТР и уехал, оставив восемнадцатилетних мальчишек на произвол судьбы, в окружении. В то же время другой человек — рядовой солдат срочной службы Евгений Владимирович Остроухов берет, по сути, управление боем на себя и стойко держится вместе с ранеными товарищами в многочасовом бою. Вот он, Остроухов, теперь офицер… Или другой случай. В одной из бригад не нашлось ни одного смелого офицера для того, чтобы возглавить колонну. Но колонну из двенадцати БТРов, двух топливозаправщиков и санитарной машины привел младший сержант срочной службы Валентин Михайлович Ковалец. Замминистра внутренних дел Михаил Константинович Егоров, как только узнал об этом, даже бросил в сердцах окружавшим его полковникам да генералам: «Где этот младший сержант? Выловите его! Если он согласен — представьте его к званию капитана!..»

Так в жизни бывает: для мирного времени нужны одни командиры, а для войны — совсем другие. Те, кто могут принимать решение в экстремальных ситуациях. Тот же Митюхин — вполне нормальный генерал, много лет отслуживший в группе советских войск в Германии и ставший там же заместителем главкома по боевой подготовке. Без всякого сомнения, на полигонах он показывал хорошие результаты, а тут, в Чечне, в обстановке по-настоящему боевой — что-то надломилось в его душе.

Казались странными его шаги, позволяющие предположить, что он боится — просто боится — любой ответственности. И мне, конечно, не могло понравиться, что он всячески уклонялся от прямой своей обязанности — ставить собственноручную подпись в тех документах, которые носили характер боевого приказа и где все вещи назывались своими военными именами: «блокировать», «уничтожить» и т. п. По телефону или устно сколько угодно нагоняев, смелых решений или грозных указаний. Но пером авторучки — ни слова…

Сам я аккуратно подписывал все свои бумаги и того же ожидал от своих начальников. Говорил Митюхину: «Ты письменно поставь задачу ВВ — восточной, северной, западной группировкам. Так положено делать. Что ж они на твои телефонные звонки должны все время ссылаться?» Однажды почти силком его заставил: «Подпиши!»

Он на моих глазах подмахнул директиву, но, как я узнал вскоре, в войска она не пошла. Оказывается, после моего ухода он сразу же подпись свою зачеркнул и велел никому ничего не передавать.

Вот эта печать боязливости лежала на лицах многих офицеров, в прошлом успешных, но теперь шарахающихся от всего, что напоминало им об ответственности и долге. Как иначе можно было объяснить появление в армейских частях некой бумаги, по всей видимости, предназначавшейся для рассылки родителям военнослужащих. Вот ее дословный текст: «Ваш сын, такой-то, такой-то, в списках живых, раненых, убитых и пропавших без вести не значится…» Ерунда какая-то! Но очень трусливая и очень подлая ерунда.

Сколько бы ни было у меня уважения к прежней службе генерал-полковника Митюхина, для новой задачи — штурма Грозного — требовался иной человек. 21 декабря министр обороны назначил генерал-лейтенанта А.В. Квашнина, первого заместителя начальника Главного оперативного управления Генштаба, которого представил на совещании как нового командующего Объединенной группировкой. Новым начальником штаба был назначен генерал-лейтенант Л.П. Шевцов.

Квашнина я знал как волевого офицера и был уверен, что его назначение пойдет федеральным войскам только на пользу. Хотя в числе его очевидных недостатков я по прошлому опыту числил некоторую тягу к многословию и явное нежелание прорабатывать мельчайшие детали какой-либо операции, все это не вызывало у меня большой тревоги. Куда более серьезной проблемой я считал ту, что накануне штурма Грозный не был блокирован намертво, и в этих обстоятельствах способностей Квашнина могло не хватить на то, чтобы сражаться на его улицах, по сути дела, со всей Чечней.

Боевики прибывали туда безостановочно, в том числе из тех населенных пунктов, которые мы не стали ворошить на пути к чеченской столице и обошли стороной. Бой в городе был выгоден именно дудаевцам, поскольку лишал федеральные войска главных преимуществ, заключавшихся в артиллерийской мощи и полном господстве в воздухе. Вместо того, чтобы вначале уничтожить самые боеспособные отряды сепаратистов в чистом поле и лишь потом — что останется — выкурить из городских подвалов и теплотрасс, мы сами будто лезли в петлю улиц и переулков.

В любом случае, пока нами не были перекрыты все основные дороги и тропы, ведущие в Грозный, штурм города бесперспективен. Нельзя категорически! Тем более, что сводные полки армейцев даже на первый взгляд представляли собой наскоро сколоченные воинские коллективы, где рядовые бойцы не всегда знали своих непосредственных командиров, а танковые экипажи — случалось и такое — не были укомплектованы полностью. Есть еще одно важное обстоятельство, многое говорящее любому военному человеку: части и подразделения федеральных войск, привлекаемые на первом этапе, были укомплектованы по штатам мирного времени. Это всего-навсего 25–30 процентов от штатов военного времени.