Человек-звезда. Жизненный путь Гая Юлия Цезаря - Вольфганг Викторович Акунов

римского государства. На вопрос о наилучшем («самом умеренном») состоянии «общего дела», то есть, выражаясь современным языком — об оптимальном государственном устройстве, или строе, Марк Туллий давал следующий ответ: «…что может быть прекраснее положения, когда государством правит доблесть; когда тот, кто повелевает другими, сам не находится в рабстве ни у одной из страстей, когда он проникся всем тем, к чему приучает и зовет граждан, и не навязывает народу законов, каким не станет подчиняться сам, но свою собственную жизнь представляет своим согражданам как закон? И если бы такой человек один мог в достаточной степени достигнуть всего, то не было бы надобности в большом числе правителей; конечно, если бы все сообща были в состоянии видеть наилучшее и быть согласными насчет него, то никто не стремился бы иметь выборных правителей. Но именно трудность принятия решений и привела к переходу власти от царя к большому числу людей, а заблуждения и безрассудство народа — к ее переходу от толпы к немногим. Именно при таких условиях, между слабостью сил одного человека и безрассудством многих, оптиматы и заняли среднее положение, являющееся самой умеренной формой правления (курсив здесь и далее наш — В. А.). Когда они управляют государством, то, естественно, народы благоденствуют, будучи свободны от всяких забот и раздумий и поручив попечение о своем покое другим, которые должны о нем заботиться и не давать народу повода думать, что первенствующие равнодушны к его интересам. Ибо равноправие, к которому так привязаны свободные народы, не может соблюдаться (ведь народы, хотя они и свободны и на них нет пут, облекают многими полномочиями большей частью многих людей, и в их среде происходит значительный отбор, касающийся и самих людей, и их общественного положения), и это так называемое равенство в высшей степени несправедливо. И действительно, когда людям, занимающим высшее, и людям, занимающим низшее положение, — а они неминуемо бывают среди каждого народа — оказывается одинаковый почет, то само равенство в высшей степени несправедливо; в государствах, управляемых наилучшими людьми, этого произойти не может» («О государстве»).

Со свободой, в глазах Цицерона, в его время в Риме дело обстояло далеко не лучшим образом. В письмах и сочинениях последнего периода жизни «Отца Отечества», пожалуй, чаще всего фигурировало именно слово «свобода» — или, по-латыни, libеrtas. Философствуя, в блестящей изоляции, в том или ином своем поместье, он то и дело жаловался именно на недостаток libеrtas, без которой, казалось, не мог сделать ни единого вздоха. Представляется вполне очевидным, что великий (в прошлом) человек имел в виду отнюдь не свою личную свободу.

Однако же и в политическом значении римская libеrtas значительно отличалась от «свободы», привычно интерпретируемой нами в духе гуманизма. Некоторые «свободы», приобретшие, по мере исторического развития, значение в ходе борьбы против социальных привилегий и воспринимаемые нами, людьми XXI столетия, как сами собой разумеющиеся, элементарные, были бы просто немыслимы в рамках «классического» римского «общего дела». Скажем, употребляемое Цицероном выражение libеra oratio не соответствует позднейшем понятию «свобода слова» (libеrtas loquеndi). Оratio в те времена означало не только «слово», «речь», но и «молитва». Следовательно, libеra oratio означало и «свобода молитвы». Но в традиционной Римской республике «свободы молитвы» не существовало. «Вечный» Град на Тибре имел свои ведомства, одно из которых было предназначено для «общения с богами». В традиционном Римском государстве, в котором публичное обращение частного лица к народу считалось государственным преступлением, не было и не могло быть «свободы слова» в нашем сегодняшнем понимании. Сетуя на то, что в Риме больше нет libеra oratio, Цицерон имел в виду, что традиционные государственные учреждения, исключительной прерогативой, атрибутом, принадлежностью которых была свобода слова — сенат и магистраты — больше не могут пользоваться этой свободой. В своем сочинении о государстве Марк Туллий требовал строгого запрета на государственном уровне «бесстыдств», демонстрируемых порой на театральных подмостках.

Оказывается, что libеrtas в понимании Цицерона, нисколько не означавшая свободу для народа — этого весьма подозрительного для «Отца Отечества» опасного «бродила», или «сусла» — представляла собой не что иное как исправно функционирующую традиционную законность управляемого «оптиматами» римского государственного организма. Иными словами — «либертас» означала для Марка Туллия государственный порядок без единовластия.

Выражения «царь» и «царская власть», как уже говорилось выше, относились в традиционной Римской республике к числу политических ярлыков и даже оскорблений, часто и без разбора применяемых ко всякому «беззаконному властителю» — то есть, верховному правителю (или претенденту на верховную власть), не признающему примата — безусловного первенства — традиционных глав олигархических «династий» и занимаемых ими должностей в олигархических государственных ведомствах. Самому Цицерону пришлось, в период своего единоличного и самовластного консульства, услышать в свой адрес обвинения, согласно которым он стал «первым царем-чужаком в Риме после Тарквиниев (древних римских царей этрусского происхождения — В. А.)», тем более обидным для «нового человека» родом не из самого Града на Тибре, а с периферии, что эту удачную шутку придумал не сам он, а кто-то другой.

Цезарь поступил очень умно и осмотрительно, отказавшись, во время одного из публичных торжеств, принять и возложить себе на чело предложенную ему диадему (не «корону» в нашем понимании, а белую головную повязку, считавшуюся в античном мире символом царского сана), воскликнув во всеуслышание: «Caеsarеm sе, non rеgем еssе», или, по-русски: «Я — Цезарь, а не царь».

Тем не менее, суть дела от подобных мелочей нисколько не менялась. И, если бы Цезаря спросили в лоб, не соответствует ли объем «врученных ему сенатом» неограниченных полномочий объему полномочий монарха-самодержца, Гай Юлий, вероятнее всего, ответил бы на этот вопрос утвердительно.

Одновременно с вручением «потомку Венеры» неограниченной диктатуры «по гроб жизни» им были изданы декреты, обязывавшие сенаторов приносить ему клятву верности. То есть — присягать лично Цезарю, а не государству. И знатные господа, несмотря на свою принадлежность к тайной оппозиции, проявив полное (внешнее) смирение, покорно подчинились этим декретам. «Отцы-сенаторы» буквально задыхались от с трудом сдерживаемой ярости при виде надменного в своем всевластии диктатора, небрежно принимающего, перед храмом Венеры Прародительницы (рода Юлиев и его самого) оказываемые ему (в том числе — самими консулами!) очередные почести, не стоя (если не из уважения, то хотя бы из приличия), а, самым возмутительным образом, сидя, однако лишь сжимали кулаки, не пуская их в ход (да и то — незаметно для соглядатаев). Сказать, что они «держали кукиш в кармане», было бы анахронизмом (карманов в те времена даже у самых родовитых и богатых римлян, как известно, не было). Не с большим уважением, чем