Василий Голубев - Во имя Ленинграда

Больше задерживаться здесь нельзя - горючего в баках только на обратный путь и посадку. Убрав обороты мотора до предельно возможных, я развернул самолет в сторону аэродрома и передал по радио:

- "Заозерный"! (Новый позывной КП полка.) Я - "Тридцать третий", задание выполнил, "юнкерс" сбит в районе кораблей, иду на точку!

Ответа сразу не последовало. Потом раздался голос начштаба Тарараксина:

- "Тридцать третий"! Вас понял, понял, сейчас запрошу непотопляемых. (Так летчики в шутку при встрече называли офицеров и старшин с тральщиков бесстрашных "пахарей моря".)

Чем ближе подлетал к аэродрому, тем больше усиливалось чувство глубокой радости. Боевой успех, кажется, прибавил и физических сил. Ведь всю весну в эти белые ночи я много раз на своем "старичке" И-16 с номером 33 на борту гонялся за ночными разведчиками Ю-88 и До-215, и все безрезультатно...

Сегодняшняя победа - вторая за весь минувший период, достигнутая без помощи зенитных прожекторов. Первого фашистского разведчика, тоже Ю-88, мне удалось сбить ночью 30 июля 1941 года над железнодорожной станцией Йыхви в Эстонии.

Какая бы радость или горе ни заполняли душу и мысли летчика в полете, они уходят, когда пилот концентрирует внимание на посадке самолета. Особенно в сложных условиях: при плохой видимости или при почти полном отсутствии горючего.

Перед Кронштадтом я снизился до трехсот метров и собирался одним разворотом на 180 градусов зайти на посадочный курс. У меня возникло было желание дать над аэродромом короткую пушечную очередь в знак своей победы. Но едва я успел пролететь маяк Толбухин, как с разных сторон по моему самолету открыли огонь зенитчики. Пушечные и пулеметные трассы мелькали буквально перед глазами.

Я подумал сначала, что зенитчики отбивают атаку вражеского истребителя, перехватившего меня перед аэродромом. Поэтому машинально рванул самолет вверх, вправо, потом вниз, создав предельное боковое скольжение. Этот прием не раз спасал меня в воздушных боях. Но трассы зенитных и малокалиберных пушек следовали за самолетом. И не безрезультатно...

За бронеспинкой раздался глухой хлопок, запахло порохом, воздушные вихри закрутились под фонарем кабины. Самолет резко потянуло в левый разворот и вниз. Это, возможно, и спасло от следующих попаданий. Трассы теперь шли правее. Трудно понять, как я на поврежденном самолете вылетел на залив и ушел от огня своих же зенитчиков. Придя немного в себя, я увидел, что задний обтекатель фонаря кабины разбит, самолет плохо реагирует на рули управления. Убавив скорость, полетел на расстоянии четырех-пяти километров вдоль берега, чтобы обезопасить себя от повторного обстрела. Нажал кнопку передатчика и, не узнавая свой голос, запросил командный пункт полка. Но тут же понял - радио не работает. Значит, система связи тоже пострадала. Нужно использовать световую сигнализацию... Увеличиваю высоту полета до четырехсот метров, дсворачиваюсь ближе к острову, выпускаю красную ракету и сигналю многократным включением навигационных огней - это просьба на срочную посадку и сообщение о том, что имею повреждения. На аэродроме включили посадочные прожектора и освещение ночного старта, дали серию ракет, хотя уже рассвело и садиться можно было без освещения.

Часто за войну я прилетал на поврежденных самолетах, сажал их на одно колесо, и прямо на фюзеляж, и с остановившимся в воздухе мотором. Но то было по вине врага, а вот сейчас нужно посадить Ла-5, получивший повреждение от друзей зенитчиков.

Захожу на посадку со стороны города, напрягая все силы, чтобы удержать самолет от сваливания на левое крыло. И все время думаю: "Неужели и теперь зенитчики примут Ла-5 за "фокке-вульф " ? "

Ну, кажется, опасность обстрела миновала. Вот самолет плавно коснулся земли и покатился по аэродрому словно не подбитый - прямо и послушно. Заруливаю на стоянку, на которой, несмотря на раннее утро, полно техников, летчиков и даже девушек-строителей. Почему они собрались? Об этом мне сказали только вечером за ужином. Во-первых, все считали, что потребуется оказать помощь, если самолет при посадке потерпит аварию. Ну, а если уж сяду благополучно, то друзья хотели поздравить с тридцать второй победой...

Однако тогда, сразу после приземления, мне было не до людей и их намерений. Выключив мотор, я продолжал сидеть в кабине самолета. Не было сил даже расстегнуть привязные и парашютные лямки. Сделали это техник и механик, вскочив на левую и правую плоскости. С их помощью я и вылез из кабины, снял мокрый от пота шлемофон и, не осматривая самолет, отошел в сторону.

Первым ко мне подошел капитан Цыганов. Вид у него был такой, как будто он виновен в происшедшем.

- Где майор Тарараксин? - спросил я его. - Если он на КП полка, то пусть прибудет к вам в эскадрилью!

- Есть, товарищ майор! - ответил Цыганов. - Он там, на КП, выясняет причину обстрела...

- Ну, хорошо, тогда не торопите, пусть выясняет, а я пойду к вам в землянку, немного отдохну, соберусь с мыслями. Вы, товарищ капитан, пока останетесь за меня...

В землянке я, не раздеваясь, свалился на койку поверх одеяла. Мне казалось, что я слышу тихий разговор за дверью. Там, в большом отсеке, находился командный пункт эскадрильи. Мое затухающее сознание уловило кем-то сказанные две фразы:

- Он не ранен?

- Кажется, нет. Очень бледный, едва дошел...

И тут же на меня навалился полный кошмаров сон. Мне привиделось, что я, возвращаясь из школы прямиком через плохо замерзшее небольшое болото, едва не утонул. Такой случай действительно был - на середине болота лед не выдержал, и я провалился в холодную жижу. Кое-как выбрался и вышел на проселок. На мое счастье, вблизи проезжал на лошади, запряженной в дровни, парень из соседней деревни. Он и привез меня домой - обессиленного, до костей промерзшего.

Результатом того ноябрьского купания стало тяжелое крупозное воспаление легких. Болезнь на три месяца приковала меня к постели и вынудила два года учиться в третьем классе.

Теперь взбудораженная память воскресила во сне прошлую действительность в более тяжелой форме. Мне казалось, что я все глубже ухожу в холодную трясину. Выбившись из сил, кричу стоящей на дороге матери: "Ма-ма, спаси!" А голоса нет, только стон...

...Со стоном я вскочил с кровати, столкнул с тумбочки графин с водой, опрокинул табуретку.

Ко мне из соседнего помещения бросились врач Званцов и начштаба Тарараксин.

- Что с вами, товарищ майор? - тревожно спросил врач.

- Да все нормально, друзья, просто страшный сон приснился... Вот прогуляюсь часок по парку, потом поговорим подробнее о ночных делах.

Выходя из землянки, я спросил Тарараксина: