Лев Славин - Ударивший в колокол

Пожелания — впрочем, правильнее их назвать требованиями группы — излагает все тот же Николай Утин, человек практический, даже, как показала впоследствии его жизненная линия, слишком практический: он сумел заинтересовать группу подпольщиков судьбой «Колокола».

Иногда его речь перебивают другие, и он тогда недовольно озирается. На Герцена он смотрит невидящим взглядом, как на неодушевленный предмет, хотя временами отпускает ему покровительственные комплименты за былую (он так и сказал «былую», Герцен даже вздрогнул) работу в «Колоколе». Теперь он явственно чуял под комплиментарными заверениями в уважении и симпатии оппозицию, позу превосходства и желание подчинить своему влиянию «Колокол», ибо, хоть и надтреснутый, он все еще гремел.

К чему сводятся эти требования? Они возрастают, по мере того как разворачивается речь Утина. Поначалу это: переменить направление «Колокола». Далее — сделать его органом, который станет руководить революционным движением в России.

Герцен не выдержал и вставил вопрос:

— Отсюда? Из Женевы?

— Натурально! Откуда же еще?

Следующий этап речи Утина коснулся руководства «Колоколом» Тут оратор отвалил щедрую пригоршню синонимов: реконструировать, видоизменить, расширить.

Герцен замотал головой:

— Нельзя ли яснее?

Внезапно отозвалась та белокурая дама, Герцен только сейчас узнал ее: это, оказывается, Людмила Петровна Шелгунова. Ну как же! Несколько лет назад, в один из туманных лондонских дней, она с мужем была у Герцена, и он их как-то приметил в потоке посетителей и даже набросал Людмиле Петровне в альбом: «Я не умею писать в альбомы…» И далее вписал ей страничку из «Былого и дум».

Сейчас она, глядя на Герцена так, словно прежде не была знакома с ним, сказала, четко отделяя одно слово от другого, как говорят с детьми:

— Мы требуем равного участия в руководстве «Колоколом».

Герцен нахмурился:

— То есть это надо понимать так, что…

Утин хотел вмешаться, но его самого перебил плечистый парень в выцветшей студенческой куртке:

— Подожди, Николай, я скажу.

— Говори, Гулевич, — неохотно согласился Утин.

— Мы составим, господин Герцен, — сказал поспешно Гулевая, — совет для обсуждения статей, поступающих в редакцию.

— Так… — медленно проговорил Герцен.

Он старался подавить подымающуюся в нем бурю. Он успокаивал себя тем, что, может быть, он неправильно их понял. Надо задать вопрос в лоб:

— Значит, вы нас с Огаревым оттесняете?

— Зачем же… — возразил Утин с вежливо протестующим жестом, в котором, однако, Герцену почудилась снисходительность, может быть, даже жалость. — Вы будете главная редакция.

— И наши функции?

— За вами остается верховное материальное руководство, вы полные финансовые хозяева, и в вашем безраздельном распоряжении типография.

Это было так неожиданно, что Герцену стало смешно. Он улыбнулся:

— Почетная ссылка?

— У вас деньги! — раздался из угла ней-то возглас. К Герцену обратился человек, которого он хорошо знал: Александр Серно-Соловьевич. Брата его, Николая, Герцен высоко ценил и скорбел о его аресте. А вот этого, Александра, не жаловал и считал не совсем нормальным. Сейчас Серно-Соловьевич встал, до этого он сидел там, в углу, со скрещенными на груди руками и с отсутствующим видом. А сейчас выпрямился во весь немалый рост свой и повторил громогласно:

— Вам легко, у вас деньги!

— Не только, — коротко ответил Герцен.

Не слушая его, Серно-Соловьевич продолжал:

— Вы, господин Герцен, поэт, художник, артист, рассказчик, романист, но только не политический деятель и еще меньше теоретик, основатель школы, учения. Что ж вы удивляетесь, если люди революционного дела, — он сделал широкий жест, обводя всех присутствующих, — стремятся стать во главе революционного органа.

Герцен молчал.

— Если вы действительно верите в то, что говорите, Александр Александрович…

Эта неожиданная реплика заставила всех обернуться в сторону говорившего. Он стоял спиной к окну, и виден был только его силуэт, тощий, на голове как бы дымка от взлохмаченных волос.

Серно-Соловьевич вспыхнул:

— Вы что ж, Лугинин, сомневаетесь в том, что я говорю правду?

Он шагнул к Лугинину. Они стояли друг против друга, оба высокие, чуть по-интеллигентски сутулые. Утин поспешил стать между ними:

— Александр Александрович! Владимир Федорович! Будет вам!

— Нет, я только хотел сказать, — молвил Лугинин, — что как же можно говорить такое о господине Герцене? Я не знаю другого такого крупного политического — именно политического! — деятеля, как он. И его линию в нашем революционном движении я считаю вполне разумной и всецело поддерживаю ее.

— И я так думаю! — раздался голос.

Через всю комнату прошел не так уж чтоб очень молодой человек и стал рядом с Лугининым, как бы подчеркивая этим свое единение с ним.

— Коля, кто они такие? — шепотом спросила Шелгунова у соседа, молодого грузина Николадзе.

— Тот, повыше, — ответил он, — Лугинин Володя, он член подпольного «Великоруса», а второй — Степан Усов, о нем знаю только, что он математик и эмигрант. Видать, оба герценисты.

Заговорил Герцен:

— Друзья, — сказал он мягко, — я обращаюсь ко всем, ибо мы все друзья по нашей общности в революционном движении. Я хочу согласия с вами. Но что мы, пишущие, можем отсюда? Это вы там, в России, работаете среди народа. А «Колокол» здесь станет вашим органом. Ибо я считаю по-прежнему, что «Колокол» должен остаться органом социального развития России.

По комнате пошел гул:

— Туманно-с…

— Спиной к сегодня…

— Пустое сотрясение воздуха…

— Господа, — продолжал Герцен, легко перекрывая шум своим звучным голосом, — в чем сила «Колокола», его пафос, его значение? В слове! В анализе, в обличении, в теории. «Колокол» бессилен руководить практически революционным движением в России отсюда из Женевы. Что нужно народу? Земля и воля!

Утин устало махнул рукой. Снова выметнулся вперед Серно-Соловьевич:

— Вы все о том же! А как их взять эту землю и волю? Вот о чем надо писать — о взятии земли и воли, а не о покорном ожидании, когда кто-то сверху нам их отпустит! Ваши политические убеждения — это пустой звук. Это — juste milieu[61], по-русски сказать — середка наполовину! Вы типичный постепеновец, господин Герцен!

Герцен не терял хладнокровия. Он сказал спокойно:

— Я не верю в серьезность людей, предпочитающих ломку и грубую силу развитию и сделкам. Между конечным выводом и современным состоянием есть компромисс. Я на вас не сержусь, господа. Более того, ваш юношеский через край мне дорог. И помните, страницы «Колокола» широко открыты для вас, для самых крайних мнений. Но если мы будем не согласны с ними, давайте спорить на тех же страницах.