Чарльз Уильямс - Аденауэр. Отец новой Германии

Характерный штрих — в последние месяцы жизни постоянно с Гусей были дети: сын Пауль — он ради этого на время оставил монастырь Мария Лаах, где готовился к посвящению в духовный сан, дочери Лотта и Либет, невестка Лола. Глава семьи появлялся у постели больной лишь время от времени. Его мысли были прикованы к политике: 15 декабря 1947 года безрезультатно закончилась очередная сессия Совета министров иностранных дел четырех держав в Лондоне, началась подготовка к конференции «шестерки» — США, Англии, Франции, Бельгии, Голландии и Люксембурга, которая должна была вновь заняться обсуждением германского вопроса — и вновь в Лондоне. Аденауэр напряженно размышлял, чем это все обернется для его страны, для его партии, для него лично. Он наверняка переживал за Гусей. Но — издалека. Трудно представить себе, с другой стороны, чтобы что-то могло помешать ему просиживать дни и ночи у постели умирающей Эммы в том далеком 1916-м. Два прочных, счастливых брака — а какая между ними разница!

ГЛАВА 3.

НОВАЯ ГЕРМАНИЯ: НАЧАЛО

Смерть близкого человека, даже если она не приходит неожиданно, всегда вызывает шок, зачастую сопровождающийся желанием уйти в себя, ни с кем не общаться, как бы отгородиться от всего мира. Всякое постороннее вмешательство, даже если это выражение сочувствия, способно вызвать реакцию раздражения и даже ярости. Так случилось и с Аденауэром. Уже на похоронах Гусей он резко оборвал одного из присутствовавших, который попытался завязать с ним проникновенную беседу. В последующие дни он вообще замкнулся; рассчитывать на общение с ним могли только те визитеры, у которых были не терпящие отлагательства дела.

Помимо боли утраты, у него были и другие причины для тяжких раздумий. При всей глубине его скорби после смерти первой жены тогда у него была перспектива вновь обрести и подругу жизни, и нормальную семью, что вскоре и стало реальностью. Теперь такой перспективы по понятным причинам не было и не могло быть. Предстояло как-то адаптироваться к мысли о том, что ему придется доживать свой век в одиночестве. Более того, его, вероятно, преследовало и определенное чувство вины за то, что он не смог уделить достаточно времени умирающей супруге, а возможно, и за то, что недоглядел за ней, когда она, борясь со своей депрессией, явно превысила допустимую дозу приема транквилизаторов.

С последним комплексом наш герой справился, во всяком случае, достаточно легко: он смог убедить себя, что болезнь Гусей началась еще тогда, когда она попала в руки гестапо, и с тех пор уже была обречена. С медицинской точки зрения это, разумеется, нонсенс: само по себе единичное отравление, даже такое тяжелое, которое Гусей перенесла в Браувейлере, не могло вызвать тех последствий для организма, которые привели к роковому концу. Дефицит лейкоцитов может быть только следствием длительного и все увеличивающегося употребления лекарства, которое она принимала в надежде справиться со своими нервами. Тем не менее даже в написанных много лет спустя мемуарах Аденауэр по-прежнему утверждал, что его супруга уже к концу войны была «безнадежна больна» в результате пребывания в застенках гестапо. По-видимому, эта мысль его утешала.

Как и после смерти Эммы, вдовец стал уделять особое, подчеркнутое внимание дому, детям. Вновь возобновились совместные семейные трапезы в Рендорфе, однако обстановка их стала иной. Во время войны домочадцы привыкли к образу мягкого, внимательного и добродушного патриарха — «дедушки». Теперь им пришлось привыкать к совсем другой манере его поведения — холодновато-жесткой. Как писала впоследствии его невестка Лола, которая не без основания могла считать себя его любимицей, «если кому-то удавалось избежать уколов его сарказма, он мог считать, что ему на этот раз крупно повезло». Главу семейства теперь уже невозможно было представить себе в заплатанных штанах и дырявой соломенной шляпе; строгий темный костюм, длинное пальто, высокая шляпа — таков был теперь его обычный наряд. Неудивительно, что семейные застолья больше напоминали заседания кабинета министров.

К нему вернулись многие из тех качеств, которые были характерны для него в период деятельности в качестве кёльнского бургомистра. Вернулась агрессивность в ведении политической дискуссии — вернулась в новом качестве, на несколько регистров выше. То, что раньше было едкой иронией, превратилось в злобные инвективы, порой граничащие с вульгарностью. Личные атаки на оппонентов приобрели черты вендетты, притом не без применения грязных приемов политического оговора. К примеру, он распустил слух, будто его коллега по партии Якоб Кайзер поддерживает какие-то тайные контакты с сотрудниками советской военной администрации и вдобавок еще с бывшими генералами вермахта. Этого было достаточно, чтобы подорвать авторитет соперника как солидного и заслуживающего доверия политика, что Аденауэру и требовалось. В общем, можно сказать, что он не только усвоил правила политической игры, но и был готов играть вообще без правил.

Того же, что и от своих политических союзников — полного и абсолютного подчинения, — Аденауэр отныне требовал и от членов своей семьи. Неудивительно, что та же Лола констатировала, говоря о времени 1947–1948 годов: «Мой свекор стал совсем другим по сравнению с тем человеком, которого я знала когда-то, когда впервые с ним познакомилась». Его новым любимцем стал Пауль, и понятно почему: он от природы был из детей самым мягким по характеру, готовился принять сан, а с ним обеты безбрачия, бедности и терпения; последнее особенно было необходимо для любого, кто общался с «новым» Аденауэром, а для него, в свою очередь, это качество сына — способность безропотно сносить его агрессивные выходки — было, по-видимому, особенно ценным.

Не в оправдание нового стиля поведения нашего героя, но по крайней мере в качестве объяснения причин его возникновения можно привести то соображение, что события как на международном, так и на внутригерманском уровне развивались в то время с такой головокружительной быстротой, что от любого политика требовалась гигантская мобилизация интеллектуальной и нервной энергии, чтобы удержаться на гребне волны, не рухнуть вниз и не оказаться в конечном счете в мусорной яме истории. За штутгартской речью Бирнса последовала в марте 1947 года «доктрина Трумэна», с которой в международный лексикон вошло понятие «сдерживания», затем в июне, о чем уже говорилось, — «план Маршалла». Мир все более оказывался в тисках блоковой конфронтации.