Эндель Пусэп - Тревожное небо

Еще одна грань американского образа жизни…

Мы едем теперь по району «белых». Тотчас изменилась и жизнь улицы. Вот рослый полицейский остановил движение транспорта и, сгибаясь в три погибели, ведет за руку расфуфыренную девчушку; скачет белка — полицейский ждет, пока она дойдет до противоположного тротуара, и только тогда открывает путь автомашинам. Городские площади как на окраинах, так и в центре столицы превращены в платные гаражи. Через частокол установленных на крестовинах столбиков пропущена ярко-красная веревка, отмечающая границу этого своеобразного гаража под открытым небом.

Тысячи автомашин, чьи владельцы по тем или иным причинам прекратили пользование ими, стоят и ржавеют под дождем и снегом.

— Особенно много стало их сейчас, в дни войны, — поясняет майор, — горючее лимитируется очень строго. Ну, если в кармане долларов хватает, найдется горючее и сверх лимита. Знаете, тут существует интересное страховое общество. Владельцы автомашин могут быть застрахованы на любой случай. Уплатив солидный страховой взнос, вы можете спокойно делать все, что вам угодно, а также получить компенсацию за любой ущерб, который вам могут нанести другие. Если вы врежетесь в канаву, оставляйте машину (если, конечно, вы еще можете двигаться) на месте и сообщите об аварии в контору страховой компании. Вскоре вас известят, когда машина будет отремонтирована, и точно к сроку ее пригонят к вам домой. Случится вам наехать на пешехода либо столкнуться с кем-нибудь на шоссе, страховая компания будет судиться и выплатит убытки, если дело решилось не в вашу пользу.

— Так! Отсюда следует, что имея туго набитый кошелек, можно, не стесняясь, топтать других, — заключаю я.

Вот это типично для американского образа жизни. Эта грань сверкает там ярче других.

Мы разворачиваемся и едем обратно, к аэродрому Боллинг-Фельд. Золотарев и Дмитриев вместе с полдюжиной американских техников заняты съемом колеса. Изготовленные для этого на скорую руку приспособления не выдерживают нагрузки и ломаются одно за другим. Александр Яковлевич чертит на бумаге, показывая хозяевам аэродрома, что и как надо сделать. Те согласно кивают головами, но когда через пару часов привозят очередное приспособление, оно почему-то не подходит для нашего колеса. Так проходит ночь, и лишь под утро, часам к шести, удается разнять половинки диска и снять израненную покрышку.

Старший инженер аэродрома мистер Траубридж что-то говорит одному из механиков, и тот быстро бежит к стоявшим невдалеке от нас самолетам. Вскоре оттуда к ангару подруливает большой двухмоторный самолет. Покрышку подкатывают к его входному люку, но сколько ни пытаются затолкнуть ее в самолет, она не входит. Мистер Траубридж машет рукой, и самолет отруливает на свое место. Немного погодя подают другой самолет и… все повторяется сначала и также без успеха.

— Сергей Михайлович, скажи ты им, пожалуйста, — просит Золотарев Романова, — что надо сперва измерить высоту дверей самолета и, если она достаточная, тогда и гнать самолет сюда. А то все без толку… Ведь размер покрышки известен.

Романов несколько минут втолковывает инженеру смысл сказанного. Тот внимательно слушает, кивает головой, и все продолжается в том же духе. Лишь четвертый или пятый самолет обладает входным люком нужных размеров, и наша «больная» улетела в Детройт, на один из заводов фирмы «Гудрич», а мы отправились завтракать.

Только на чужбине начинаешь понимать, как много мелочей мешают тебе там жить. Одна из них — кухня. Не иметь изо дня в день простого черного хлеба, начинать обед со сладкого, завтракать ежедневной овсяной кашей! Все это становится невмоготу. Особенно тяжело отсутствие не только черного, но вообще хлеба. Какие бы деликатесы и яства не нагромождали тебе на стол, отсутствие черного хлеба вдвое снижает аппетит и здорово портит настроение.

… Даже во сне я видел настоящий флотский борщ и краюху черного хлеба с хрустящей корочкой… Днем меня позвали к телефону: «Хозяин просит вас прибыть к семнадцати ноль-ноль с докладом о готовности самолета к возвращению домой. Автомашина за вами выслана».

Вот какие пироги! А самолет будет готов не раньше, чем через неделю… Что тут скажешь?

Однако пришлось ехать.

В. М. Молотов и остальные наши пассажиры уже сидели за обеденным столом на квартире у Литвинова.

— Командир наш поспел вовремя, — сказал нарком, ответив на мое приветствие. — Садитесь с нами обедать и доложите, как идут дела, — он указал на свободный стул недалеко от себя.

— Самолет, к сожалению, будет готов к полету только через пять дней.

— Вот тебе на-а! — протянул недовольно Молотов. — А мы рассчитывали уже завтра вылететь в обратный путь.

Доложив подробно о состоянии самолета, я сообщил также об отправке в Детройт злополучной покрышки.

— Ну что ж! Приходится мириться, — сказал Молотов.

Вот тут был настоящий обед! Борщ с мясом и мозговой костью, со свеклой и помидорами. И хлеб! Хотя и не черный, но все же настоящий хлеб из кислого теста. Потом тефтели с рисом, а на десерт — фрукты.

…Только успел переступить порог гостиницы, как мне вручили записку: «Вас желает видеть русская дама. Она ждет вас в голубой машине против парадной двери гостиницы». Это еще что такое? Какая такая «русская дама»?

Когда я искал на стоянке среди множества автомобилей голубой, меня осторожно взяли под руку: рядом со мной оказался молодой человек в мундире пехотного офицера США:

— Прошу прощения! — сказал он по-русски. — Моя мать очень желала бы вас видеть.

Из небесно-голубого «форда» навстречу нам вышла почтенных лет женщина.

— Прошу меня извинить, — сказала она также на чистом русском языке, протягивая мне пухлую красную руку, — но я из России. Правда, это было очень давно, когда я уехала. Ох, как давно! Но мне так хочется перед смертью посмотреть на настоящего русского человека…

— Тогда мне придется огорчить вас. Я хотя и родился в России, но по национальности я эстонец.

— Эстонец! — подняла гостья белесые брови, — про такой народ я никогда не слышала… А где они живут? На севере?

Объяснив ей, где находится Эстония, я пригласил гостей к себе и попросил принести чаю. Беседа наша длилась недолго. Рассказав мне банальную историю своей жизни, о том, как канадский матрос увез ее в начале века из одесского кабачка, где она, рано лишившись родителей, работала у дяди, старушка допила чай, и гости уехали. Молодой человек все время молчал, с грустным любопытством рассматривая меня…

Что же заставило эту немолодую уже женщину предпринять долгий путь из Канады в Вашингтон? Только тоска по родине. Из всех потерь и огорчений ничто не может быть сравнимо с утратой Родины…