Григорий Коновалов - Как женились Чекмаревы

И я подчиняюсь ему, поступаю мелкотравчато: хочется взять тебя за руки, никому не отдавать, а я тешу свое самолюбие - мол, пусть Катя заносится, пожалеет потом.

- Это от души?

- Я всегда от души...

- Ну, и я сознаюсь... такое накатывает иногда... хочется убежать... Пусть бы меня обманули... Похлопочите перед Чекмаревым: на фронт отпустил бы... неловко мне тут.

- Я сам прошусь на фронт - не отпускают. Афопя-то отпустил бы с радостью, да там, наверху, сказали: сиди не рыпайся.

- Трудно ладить с Чекмаревым?

- Природой мы с ним заданы в разных направлениях.

Полная несовместимость.

- И мне так кажется, Павел Павлович. Похлопочите, а?

- Если вместе пойдем, похлопочу. И я хочу, чтобы меня ранили и я бы умер на твоих глазах... Может, пожалела бы...

- Ты совсем мальчишка, ей-богу.

Эта поездка и разговор у родника сблизили Катю с ПРВЛОМ, и ей было непривычно радостно и тревожно. И казалось, что люди, и особенно Афанасий Чекмарев, заметят происходящие в ее душе изменения.

Остановились недалеко от кочегарки электростанции у товарного вагона обесколесенный, он был яамертво посажен на землю. Жили в нем женщины строители железнодорожной ветки от рокадной дороги к Волге.

Чекмарев - внакидку пиджак - сидел в тени вагона, на шпале, между двумя работницами. Как арбуз среди дынь. Будто всю жизнь сидел вот так, скрестив руки на груди под пиджаком.

- Павел Павлович, стыд-то какой: выехали раньше Чекмарева, а он уж тут. - Катя слезла с мотоцикла, торопливо одергивая подол юбки. - Что скажем, а?

- А ничего. Афанасию не повезло испить воды из родничка... Одно неловко - Федора тут, вон та, калмыковатая.

Федора - яркая, скуластая, с редкими оспинками молодайка - пристально вглядывалась в лицо Кати.

Поля Новикова молча кивнула головой, указав озорными глазами в подтеках на свободную шпалу: иол, садитесь.

- Что гак глядите, али узнаете? - прихмурившись, спросила Катя Федору.

- Надо родню получше разглядеть. Павел-то, чай, моим мужиком числился.

- Вашим, не моим водь!

Федора обошла взглядом Катю, как ненастоящее что-то.

- Пашка, а я ведь обсмеялась: девка назади мотоцикла - вроде на заборе собачка.

- Она секретарь райкома комсомола, а не девка.

- Все равно в юбке.

- Федорка, не груби... А что касается фронта, то спроси лучше товарища Чекмарова, почему не отпускают меня.

- Неужто силой задерживают?

- Разошлись, так чего же ты, Федорушка, колючки-то растопырила? сказала Поля Новикова. - Садись, девка.

- Да так это я, без зла, Поля, - отмахнулась Федора и, глядя в глаза Кати, сжимая ее руку до хруста, сказала: - Садись, барышня, мы не кусачие, может, испачкаем, пахнет от нас кочегаркой, истопницы мы. Мыла нету, в щелоко кипятим бельишко, - сказала Федора, развешивая белье на веревке меж двух кленов. - А тут еще один ушлый водку выменивает у женщин на мыло. А водка по попешпим временам самим нужна.

- Да кто он такой, этот меняла? - вкрадчиво спросил Гоникин.

- Водка нужна, а приходится на мыло менять, - уклончиво сказала Федора, свертывая цигарку. - Это вот ты, Михеева, ухоженная, яблошная, диколопом пахнет от тебя. - И глаза Федоры стали немилосердными. - Не поймегаь нас, девка. Выпить и закусить у тебя есть, - она соединила взглядом Михееву и Гоникина, - добытчик у тебя сильный.

- Федора, не тренись, расскажи лучше, как работаете, животе, - сказал Гоникин.

Поля Новикова ответила за Федору:

- Жить надо? А жить не с кем, вот и живешь с кем попало.

- Я не пью. И вы не пейте, - растерянно сказала Катя.

- Мужа не теряла? - выпалила Федора, расправляя коренасто и широко плечи. - А у меня трата в мужиках.

Не стоят мужики на дворе... Вот этот бзыкнул из семьи, как телок со двора, - с презрительной слезой глянула на Гоникина. - А когда студентом был, на руках носил. И тятю с маманей хвалил. Как же, ведь кормили, поили, обстирывали. Тятя в партию его сосватал. А уж я-то ноги его мыла, только что омывки не пила. А теперь дикая и гемная для него. Правда, ушел он совестливо - заместителя подсунул, приятеля своего Корнея Сиротина... А он, Корней-то, возьми да и сгинь на фронте. Пропал - ни писем, пи известия. Знала бы, тебя припугнула бы парткомом, он, партком-то, протоколом заналыгал бы тебя, Павлик, как бычка проходливого. И я не маялась бы солдаткой.

Эти запоздалые упреки покинутой женщины не роняли Гоникина во мнении Кати, они скорее оправдывали его, чем винили. И хоть не по себе было ей, она крепилась.

"Просто они не пара. Он светится, а она - глина необожженная. Явно наговаривает на Павла".

- Я сватаю Федору за Кольку Рябинипа - брезгует:

мол, одноглазый. А что? На фронте потерял глаз, человек смирный и твердый, жалостливый, - говорила Поля Гоипкину.

- Рябинин папику пе разводит? - спросил Гопикин.

- Какую панику? Он, кажется, даже спирт пе разводит. Смурной молчун. Давайте и мы пощекотим стаканчики, а тогда уж я скажу, кто нас обижает.

- Ну что т, пощекотите, Полина Петровна, - сказал молчавший все время Чекмарев.

Поля ветром слетала в кочегарку, принесла кувшин кислушки, лук и печеную картошку с крупной баскунчакской солью.

Из дверей кочегарки вышел Рябинин с узелком, постоял как вкопанный, потом зашагал по тропинке к лесу.

- Позвали бы его. Иль не пара? - сказал Гоникин.

- У него гость... - уклонилась Поля. - Не с того ли света пришел. К Рябинину и такой запросто может заявиться в паше-то время.

- Он как? На головные боли не жалуется? - потихоньку копал Гоникин.

- По ночам в непогоду стонет во сне... спит в боковушке при кочегарке.

Катя настораживалась, посматривала на Чекмарева, по так и не встретилась с ним взглядом. Налил он себе кислушки, кивнул молча всем и еще голубой заовражной дали, выпил и тем же стаканом зачерпнул из ведра воду, отпил глоток и заел луком.

- Мне не надо, - сказала Катя.

- А я тебе не дам, если даже попросишь, - успокоила ее с ласковой твердостью Поля. - Нельзя такую красу самодельной кислушкой травить. Это нас с Федорой никакая кислота не разъест. - Поля выпила, понюхала лук.

Мимо электростанции по железнодорожной ветке две женщины, упираясь сильными ногами в шпалы, катили вагонетку, груженную кайлами, ломами, лопатами, кувалдами. Поля помахала им платком, а они все оглядывались, белозубо улыбаясь, похохатывая, пока не скрылись в разрезе холма.

- Завидки взяли их - с молодцами бражничаем, - сказала Поля. - Ох, пе работа тяжела. Мужиков нетути.

- Да что вы стыд-то потеряли? - возмутилась Катя Михеева.

- Ну, если тебе стыдно, не выходи из дому: по улицам мужики ходют, опи хоть в штанах и рубахах, а и тамто под одежой все равно голые. Так-то, девка.

- Ты, Федора, матушка, нарисуй-ка обидчика подробнее, - сказал Гоникин вроде запросто, но с чужинкой.