Теодор Вульфович - Там, на войне

— Лё-ль-ля… — еле слышно проговорил я (видимо, хотел ей сказать что-то важное, но забыл уставную форму обращения), и потом, нельзя же называть по фамилии девушку, на груди которой только что находилась твоя ладонь…

Лёля сделала предостерегающий жест, отскочила, лихорадочно застегнула верхние пуговицы комбинезона. Тут я подумал, что из нее могла бы получиться неплохая разведчица, только систему обучения следовало бы несколько изменить. Реакция и слух у нее оказались отменными! В направлении палатки действительно двигался приземистый силуэт. Вскоре уже можно было различить ординарца майора. Лёля с досадой махнула рукой и ринулась вперед — в два прыжка достигла своей палатки, успела нырнуть туда в последнее мгновение. «Вот это бросок!» — подумал я с недопустимым одобрением.

…Ночью в фанерном домике командира батальона происходили события. Часовые не скучали и передавали друг другу.

— Идут бои местного значения.

Только одно слово разносилось по постам: «Курва! Курва! Курва!» — так комбат крестил свою возлюбленную…

Майор двигался по лесу, как набрякшая грозовая туча. От него можно было ждать чего угодно. Я ждал, но делал вид, что ничего не произошло (да так оно, собственно, и было, если не считать расстегнутого комбинезона.

— Служба наблюдения и оповещения сработала! — заметил начальник штаба, укоризненно покачивая головой.

Мне оставалось помалкивать и загадочно глядеть за линию горизонта. Никакие объяснения не были бы приняты и поняты.

А доктор Идельчик заявил:

— Ну, тихий донжуанище, теперь держи ухо востро. Воевать вам будет худо, милостивый государь. И опасно! — Он заговорщически посоветовал: — Избавься от нее. И побыстрее… Никто на тебя не донес. Она сама ему рассказала, да еще что-нибудь прибавила этакое — для взбадривания.

В письменном рапорте начальнику штаба я сообщил, что мне срочно нужны специалисты, а не блондинки. Он пообещал уладить.

На следующий день Лёля не появилась совсем, а к вечеру мне сообщили, что Железнякова переведена на должность парикмахера в хозяйственное отделение. Я облегченно вздохнул, но по существу вздох ничего не означал… Ведь что хуже плохого — никакой игры не было, соперничества не было и в помине. Это она сама себя захотела разделить на всякий фронтовой случай. Так я (Бог весть, справедливо ли) думал, проклиная свою постоянную несуразность… и всю эту пошлую историю. Хотя не следовало бы отбрасывать ее чистосердечного желания просто-напросто наставить рога нашему майору К.

Как бы то ни было, между комбатом и мною пробежала еще одна скверная драная кошка.

Конечно, все знали, что война идет против Гитлера, против нацизма, против наглого захвата, но что-то непрестанно нашептывало, да все чаще и чаще, что не только… Мы начинали уже затаенно догадываться, что война идет и еще против чего-то, труднообозначаемого, но весьма ощутимого. В душах (может быть, и немногих душах) начинала зарождаться надежда — авось заодно удастся каким-то особым способом избавиться и от родимых гнусностей, наших собственных страхов и бесконечных унижений. Не фронтовых, даже не армейских, а всенашенских!.. Вот это была бы война!.. А пока выходило так, что эти самые гнусности и унижения тащились за нами грязными хвостами. Не успели мы еще добраться до фронта, а они уже были тут как тут.

Слово за слово…

Если бы мы друг друга просто не любили, это бы еще полбеды. Нет: мы испытывали болезненное любопытство один к другому, взаимное притяжение и отталкивание одновременно. И сопровождались эти странные колебания вспышками ненависти. Только вот весовые категории у нас были разные. Инициатором примирений всегда был он, — видите ли, прощал меня, то снисходительной ухмылкой, то величественной отмашкой кисти маленькой руки, как в безнадежности. У меня эти примирения отзывались всегда одним словом: «Пронесло!» — у него, по-видимому, формулой более сложной: «Ну сколько еще я буду терпеть этого наглеца?!» Однако для окружающих наше противостояние казалось не таким уж безопасным. Капитан Скалов прямо уговаривал меня:

— С такими, как он, не шутят…

Какие там шутки, я и сам чувствовал, ото дня ко дню, что все это добром не кончится. Между тем, всматриваясь в эту фигуру сквозь пелену времени и неприязни, я оценил вклад майора К. в мою школу воевания. Это он первый, хоть и не самым лучшим способом, внушил мне мысль не только о возможности моей смерти, но и об ее неизбежности. Простую мысль — смерть на войне обязательна. Это он, хотел того или не хотел, научил меня видеть в смерти непреложный атрибут войны, а все остальное считать исключением, хрупкой случайностью.

И не сносить мне головы, если бы не…

«Смотри, пустит он тебя под откос, скорее всего при помощи своего прицепа, — предупреждал меня Саша Идельчик. — Он не может выдержать, что вокруг тебя собралось столько офицеров. Ведь он их считает своими, а вы все время что-то обсуждаете, поете или хохочете. Он же чёрт-те что думает…»

Дело к делу, слово за слово, и майор опять как-то скверно пригрозил мне, то ли прямо, то ли косвенно упомянув СМЕРШ.

Я взбеленился и сразу ответил:

— Прежде чем так уж цепляться за контрразведку против своих, не мешало бы наладить обыкновенную разведку. Против врага!

— Что вы мелете? — Майор сделал стойку, будто приготовился к прыжку.

— Мы же только делаем вид! Подсовываем командованию недостоверные или прямо липовые сведения о противнике.

— Вы понимаете, что говорите?

— Да. А если кто-нибудь вздумает посчитать потери от наших «точных данных»? — Майор не смог скрыть замешательства. — Могу доказать…

Он перебил меня:

— Если понадобится, я вас об этом попрошу!

— А без просьбы?! — Это уж я как головой в омут.

Его лицо побелело и дернулось судорогой.

— Как бы вам, лейтенант… — Он уже не находил слов. — Смотрите!

Холод и отрешенность завладели мною:

— Нельзя, чтобы контрразведка, пусть даже СМЕРШ, противопоставляла себя боевой разведке, разведотделу и даже командованию. Это нам всем ух как обойдется.

— Ага, — уже почти спокойно согласился он. И даже чуть улыбнулся. — Вам в первую очередь. Потому что вы суетесь и туда, куда соваться не полагается, — тут он, надо отдать справедливость, был прав, — и думаете, что вы один…

— Не я! Пока самым нелепым образом гибнут другие. Шесть добровольцев в ту ночь сгинули. И все понимают почему…

Сергей Авксентьевич услышал самый конец нашего разговора, он кинулся, оттолкнул меня и, торжественно прижимая руки к груди (как трогательно — не правда ли?), пообещал майору «вправить мне мозги. На этот раз— с таким треском, что!..».