Владимир Кравченко - Через три океана

18 ноября. В час дня длинной бухтой, минуя ряд высоких гористых островов, покрытых внизу свежей зеленью, а вверху снегом, мы вошли в бухту Понтевердо.

В трех милях белеется городишко.

Наша мать-кормилица "Океан" стал посреди, а "Олег" и "Изумруд", точно детеныши, ошвартовались по бокам. В сравнении с "Океаном" даже "Олег" кажется крошкой.

На скорлупках-челноках окружили нас мальчуганы-испанцы, с громадными черными глазищами и длинными густыми ресницами. От берега отвалила шлюпка с офицерами. Ну, думаем, идут нас выставлять.

На борт взошли capitano del porto{*5}, таможенный офицер и с ними театрально одетый альгвазиль{*6} - жандарм с преогромными усищами. Мы хорошо угостили офицеров шампанским, и инцидент был исчерпан. Испанцы решили телеграфировать своему правительству, что у нас серьезные повреждения в машине и т.п. Впервые получили газеты - местные, конечно. О войне много, но толком ничего не разберешь. В Артуре горит угольный склад. Ох, уж этот Артур! Мы избегаем и говорить о нем. Веселое житье! Шли - качало. Пришли тут-то бы и отдохнуть - нет, грузи уголь. Снова превратились в арапов, офицеров не узнать, а команду и подавно. А затем - мойся соленой водой пресной не дают.

Ужасно бесит специальная особенность нашего судна - валкость. На рейде тихо, а его валяет градусов на 15, совсем пьяное судно. Остальные суда стоят как вкопанные.

По отвесному штормтрапу взобрался я на борт гиганта "Океана" - палуба здесь, хоть целый полк разводи. Узнал, что Н. здесь старшим врачом. Грустны бывают наши врачебные свидания. И это почти всегда. Встретятся офицеры: живо обед, выпивка, разливанное море до поздних часов. Доктора же или не пьют, или и пить-то толком не умеют, а большей частью уединятся где-нибудь в уголке и делятся впечатлениями, от которых только тяжелее на душе становится. От того-то, будучи часто очень дружны, врачи редко ездят друг к другу. Н. сидит злой, как черт, ругает на чем свет стоит всех и вся. Человек он семейный, а вот уже четыре года этаким манером болтается. С "Николая" его сразу перевели на "Океан". По старой дружбе Н. снабдил меня кое-какими медикаментами и подарил носилки собственного изобретения. Обедал я на "Океане" за столом с чистой скатертью и чистыми салфетками - очень хорошо!

Вернувшись до мой, застал только одного capitano del porto; он у нас в этот день и завтракал, и обедал. Заплетавшимся языком, немилосердно коверкая французский язык, подвыпивший capitano del porto объяснял, что, несмотря на то, что он capitano del porto, ему казенной шлюпки не полагается, и вот, чтобы поехать к нам, он должен был унизиться и просить таковую у таможенного офицера. Последний поставил условием взять и его с собой хотя бы под тем предлогом, что у русских может быть контрабанда - чай и сахар. Теперь capitano del porto стыдился подозрительности своего спутника и все повторял: "Oh, cet officier cochon (кочон){*7}" или "Quelle cochonnerie (кочоннери)!{*8}" и без конца возвращался к этой теме. Пойманный за пуговицу, должен был и я выслушать сказочку про белого бычка.

Вечером я нанес визит другому судну, побывал на "Олеге" у старшего врача В. П. Аннина. Лазарет у него тоже переполнен больными. Младший врач О. О. Ден лежит с гнойным воспалением обоих слуховых проходов, сильно лихорадит. Плохо болеть нашему брату - морскому врачу.

Глава XIII.

Атлантический океан

19 ноября. Рано утром снялись и ушли в Танжер, так и не получив с берега обещанной пресной воды. Ночью на нас очень долго и нахально налезал сзади какой-то коммерческий пароход; наконец ему был пущен под самый нос, в рубку, луч прожектора. Ослепленный пароход сразу шарахнулся в сторону и отошел. Нас, конечно, знатно валяет. Только на этот раз - настоящая океанская зыбь, которая хотя подчас и кладет чуть не вверх тормашками, но делает это ровно, спокойно, методично; каждый размах можно предвидеть, рассчитать и вовремя упереться руками и ногами. Но нет ничего хуже мелкой беспорядочной зыби - толчеи в Немецком море, Бискайке (бр-р!), Средиземке тоже.

Обедаем, как всегда, со "скрипкой": это деревянные рейки, натянутые вдоль и поперек - в гнезда ставится посуда. Впрочем и ставить-то нечего: все давным-давно побито - бокалов, рюмок, соусников нет, стаканов осталось пять штук, чай пьем из пустых горчичниц. Идем 11-узловым ходом, как всегда с капризами электричества.

20 ноября. Весь день стирали лазаретное белье только для того, чтобы его тотчас же на леерах прокоптить углем и сажей.

Прошли мыс Рокка, мыс Сан-Винцент - стало потише. "Океан" получил приказание идти вперед. Безмолвно разошлись с английским военным судном "Halcion". Вечером наблюдал восход звезды Сириус, часто вводящей в заблуждение неопытных моряков, принимающих ее за корабельный огонь.

Глава XIV.

Танжер

21 ноября. Оставив влево Гибралтарский пролив, зашли в открытую, совсем не защищенную с моря Танжерскую бухту, находящуюся на северном берегу Африки, во владениях Мароккского султана. Здесь стоят французское судно "Gendarmes", "Рион", "Днепр", четыре миноносца, не заходившие в Понтевердо, и "Океан". Миноносцы выдержали высокую марку. Честь им и слава! Пятый, миноносец "Пронзительный", отстал по случаю повреждения в машине и должен был зайти в Брест.

Салютуем нации 21 выстрелом.

Судно окружили со всех сторон вороватые и назойливые арабы - продавцы ягод, апельсинов и (тайно) рома, джина: бутылки с этой целью на веревочках спускаются в воду и подводятся к борту, а матросы выуживают их как рыбку. Мы отгоняем шлюпки, окачивая их брандспойтами; арабы галдят.

Приехал русский министр-резидент г. Бакерахт.

Из штаба нет ни одного письмишка. Во французских газетах сбивчивые сведения об Артуре. Ясно одно: нашего прихода ему не дождаться. Местный немецкий консул предупредил нас: где-то между Азорскими и Канарскими островами обошла вокруг немецкого парохода подводная лодка - неизвестно чья. На другой день пришло сообщение из Петербурга о том же.

Здесь очень хорошо - тепло, бирюзовая вода, благорастворение воздухов. Война кажется еще такой далекой, несмотря на всякие тревоги, ночные освещения боевыми фонарями.

"Рион" и два миноносца ушли вперед.

С моря идет крупная зыбь. Погрузка угля продолжается и ночью на качке. Но вот конец ей: испортился якорь у динамо-машины - судно погрузилось во мрак.

В Танжере я уже второй раз и снова ни ногой на берег. Мой единственный помощник - фельдшер - пьян вдребезги. Его примеру последовал и старший санитар. Пришлось запретить им выдачу чарки.

Впоследствии я узнал, что для них это было не наказание, а одно удовольствие: за невыпитое вино, как полагается, получалось деньгами, а ежедневная порция, благодаря дружбе с баталером, продолжалась выдаваться по-прежнему - только тайком. На флоте до сих пор все еще существует обычай выдавать в плавании команде полчарки водки{*9} два раза в день (чему, между прочим, ужасно завидуют солдаты). Несмотря на научно доказанный вред подобных ежедневных приемов алкоголя, с наступлением кампании команда начинает на судне систематически приучаться к нему. Молодые парни, только что пришедшие из деревни, первое время боязливо удерживаются от чарки, а потом впиваются и без нее уже страдают отсутствием аппетита; лишь очень немногие из них к концу службы бросают пить, чтобы скопить домой малую толику денег. Поплававши достаточно на своем веку и в мирное, и в военное время; я превратился, в конце концов, в заклятого врага чарки. Относительно выдачи чарки уже не раз поднимался вопрос; было много и комиссий и подкомиссий - все-таки чарка пока еще прочно держится в российском флоте. "Руси веселие есть пити".