Ян Гамильтон - Записная книжка штабного офицера во время русско-японской войны

Может быть, для людей серьезных это покажется слишком ничтожным, чтобы чувствовать себя свободным и беззаботным: однако как в этом случае, так и во многих других подобные мелочи служат как бы эмблемами более глубоких принципов, в которых лежат их корни. Перейдем к вопросу о прислуге.

Японцы кажутся постольку же демократичными в их общественных отношениях, поскольку они верны началам безусловного повиновения власти как по традициям, так и по их врожденному чувству, в особенности в деловых отношениях. Поэтому так называемые низшие классы населения более почтительно относятся к людям, стоящим у власти, чем к нам. Но это отношение замечается только при исполнении ими своего служебного долга. Коль скоро служба окончена, нет никаких препятствий со стороны хозяина и подчиненного, мешающих им временно обмениваться шутками, папиросами и вообще считать себя принадлежащими на равных началах к общечеловеческой семье. Несомненно, что это есть общая черта всех азиатских народов, но также и естественное последствие всепоглощающей власти и божественного начала, приписываемого ими их императору, уравнивающему всех подданных и их общественные ступени. Хоть завтра император может превратить моего переводчика в японского посла в Лондоне, и я осмелюсь сказать, что тот будет держать себя с большим достоинством на этом посту.

С другой стороны, если источник света, исходящий от лица императора, засияет в другом направлении, то пострадавшее лицо теряет свое прежнее значение так же безусловно и покорно, как свет электрической лампы, гасимой рукой хозяина дома. Тогда как у нас, когда случай или необходимость лишит человека занимаемого им высокого поста, он начинает отчаянно бороться с ожидающей его судьбой до тех пор, пока, волнуясь и сопротивляясь, не погаснет, подобно свече, распространяя после себя вредные испарения.

Естественно, что при возможности подобных чудесных перемен чувства мелкого личного самолюбия и превосходства не могут развиваться так беспредельно, как это случается у нас. У них много чувства национальной гордости, но только по отношению к иностранцам, и это чувство нисколько не портит общественных отношений одного японца к другому. В Японии все граждане держатся того мнения, что под властью императора все они совершенно равны. В Америке, как это хорошо известно, каждый считает себя лучшим, чем его сосед; и чем ниже его общественное положение, тем чувство это делается сильнее; в лице кондуктора железной дороги или в слуге гостиницы мы встречаемся с самым безусловным деспотом в свете. Никакой французский аристократ даже дореволюционной эпохи не позволил бы себе так смотреть или обращаться со своими рабами, как это делает американский кондуктор и служащий в гостинице с невинным, но дрожащим путешественником. Революция во Франции пролила бы в десять раз больше крови при подобных отношениях.

У нас в Англии, строго говоря, не существует отдельных личностей. Все население разделено на неизменные социальные касты, между которыми роль брамина играет финансист, роль парии — солдат. У нас есть чувство национальной гордости, но оно почти совсем поглощено гордостью касты. Поэтому из этих трех отношений к человечеству вообще и в частности я предпочитаю японское.

Самодержавное правительство с настоящим демократическим устройством народа гораздо лучше, чем демократическое правительство с обществом, разделенным на ряд слоев, самодержавных по отношению к низшим и раболепных к высшим, как в Англии, или раболепных к низшим и самодержавных к высшим, как в Америке.

То же самое и с моей приятной привилегией прогуливаться без шляпы, не возбуждая этим никакого надоедливого любопытства. Это служит скорее внешним и наглядным признаком того, что японцы освободились от той узкой нетерпимости, которая считает за личное оскорбление, если кто-либо живет, действует и выглядит не так, как его соседи. Но это происходит не по той причине, что наши союзники лишены любопытства. От этого очень далеко. Если кто-либо попробует присесть у дороги с целью зарисовать что-нибудь, он скоро убедится, что этим качеством они обладают в полной мере. Но они не настолько глупы, чтобы бросить хотя бы только один любопытный взгляд на подобные пустяки, как особенность в одежде или ее употреблении. Действительно, это любопытство было бы странно в стране, где встречаются на улицах костюмы всевозможных периодов.

Что касается до японского обеда, то я откровенно сознаюсь, что чувство полной и никем не стесняемой свободы, которыми они так отличаются, служат полным вознаграждением за недостаточные и миниатюрные блюда, подаваемые с неправильными промежутками времени в их игрушечных домах. Но зато там все так восхитительно просто и удобно! Это не беда, если вы опоздаете к обеду на полчаса или даже час, никто не обратит на это никакого внимания, все будут сидеть и продолжать обед. Вам же самим будет легко догнать их, отказавшись от какого-нибудь сиропа из морских водорослей, жареного листа папоротника, кусочка сахарного леденца или вообще от первых двух блюд, каковы бы они ни были. Целый ряд крошечных кушаний подается маленькими, пикантными девушками, и когда маленькие лакированные скамеечки, служащие вместо столов, полны, кушанья уносятся вместе с ними. Заставлять есть гостя так же редко приходит в голову хозяину, как просить гостей есть поменьше. И это видоизменение западных обычаев может быть только приветствуемо.

Кроме того, никто не привязан к своему месту. В любое время пиршества каждому дозволяется встать с места, прогуляться и выкурить папиросу или выпить за чье-нибудь здоровье в другом конце комнаты или даже переменить свое место за столом. Боже мой! За одну только эту привилегию можно охотно заплатить 500 рублей в ночь в Лондоне. В заключение, что может быть наиболее важно, развлечения, беседы и удовольствия лежат на обязанности целой компании хорошеньких девушек, подрядившихся прогонять скуку от гостей по стольку-то с головы и по стольку-то в час. Это не неповоротливые любительницы в их обязанностях, как многие женщины на свете, а подготовленные с детства для их деликатного и трудного назначения. В Англии все зависит от хозяйки. Только она одна вместе с ее помощником — поваром могут или оставить в госте хорошее впечатление от обеда или испортить последний. Хозяйка, пользующаяся хорошим здоровьем, отличным настроением духа и нелишенная необходимых умственных достоинств и опытности, может мгновенно превратить скучающее и многочисленное общество людей в самое веселое и разговорчивое. Ее энергия и воля, применяемая в ее собственном доме, обладают волшебным свойством, и с их помощью она может двигать горы, даже горы людей. Но всему есть предел, и восемь человек — вот вероятный предел ее действия на расстоянии.