Дмитрий Петров-Бирюк - История моей юности

Дядя усмехнулся и пожал плечами. Я понял, что он не хочет спорить с атаманом.

— По глупости это он, господин атаман, — проговорила казачка, уже, по-видимому, раскаявшаяся в том, что она сюда пришла и влипла в эту историю. — По глупости.

— Сама ты по глупости говоришь, Аксинья, — продолжал отчитывать атаман бедную женщину. — Я знаю твоего Михаила. Он ведет при ребятишках подлые разговорчики. А они, эти маленькие негодяи, на ус себе наматывают. Отлично они понимают, что значит красный флаг… Сегодня же об этом сообщу заседателю [3]. Он разберется. Ишь ведь, тоже мне, революционеры.

— Да что вы, Павлин Алексеевич! — всплеснула руками казачка. — Какие они там рюлицинеры… А что касаемо моего Михаила, то он про это ничего не ведает. Вы уж его сюда не замешивайте… Вот я ему расскажу, как Колька стащил платок да сгубил его, так он с него живого кожу спустит.

После этого случая я охладел к дяде Никодиму. Мне показалось странным его равнодушие к тому происшествию, которое случилось на его глазах. Такой всесильный — с блестящими погонами, с золотыми пуговицами, с кортиком — и вдруг испугался атамана, не заступился за Колю.

Дядя это заметил. Он видел, что я стал его чуждаться, избегал. Он старался наладить наши отношения.

Как и всегда в свои приезды, он и в этот раз привез мне и Маше подарки. Сестре моей он подарил несколько книг с красочными картинками, мне же он привез двухтрубный пароход с заводом.

Пароход был чудесный. Если его, например, завести ключом, то он мог пробежать на своих колесиках целый круг по комнате.

Игрушка эта мне очень понравилась, но я сделал вид, что совершенно равнодушен к ней. Я поставил пароход на комод и при людях не только к нему не притрагивался, но даже не смотрел в его сторону. Но стоило только мне остаться в комнате одному, как я тотчас же бросался к новой игрушке и с наслаждением предавался игре с ней.

Однажды я так заигрался, что забыл обо всем на свете… Я заводил пароход и пускал его по полу. Погромыхивая колесиками, он плавно кружил по комнате, а я бегал за ним и кричал:

— Ту-ту!.. Ту-ту!..

— Ах ты, карапуз! — весело захохотал дядя, неожиданно появляясь в комнате. — Попался!.. Вот ты какой, оказывается. Обманывал меня. Пароходик-то все-таки тебе нравится, да?.. Нравится ведь?.. Ну, что же молчишь?..

Опустив глаза, я, красный от смущения, молчал.

Дядя сел на стул и притянул меня к себе.

— А ну, иди-ка сюда. Ты уже стал большой, давай с тобой поговорим по-серьезному. Ты меня должен понять.

Я молчал, понурив голову.

— Подними голову, — взял меня за подбородок дядя. — Смотри мне в глаза. Ну!..

Я взглянул на него, а потом опять опустил глаза.

— Нет! — сказал дядя. — Так не годится!.. Нам с тобой надо объясниться. Ты за что на меня обиделся?

Я молчал.

— Ну?

— За то, — прошептал я, — что ты не заступился за Колю и его мать… Ведь Коля не виноват, — заговорил я громко. — Мы сами послали его за платком. Коля не хотел брать из сундука платок, а Кодька велел, потому что он капитан. А ведь Кодька-то какой! Попробуй не послушайся его — морду набьет…

Дядя захохотал.

— Правильно. Приказы капитана надо выполнять… Но не всегда… Если капитан ваш что-то нехорошее приказывает, можно его приказ и не выполнять… А что касается «морду набьет», так ведь вас много, а он один. Одного вы его всегда одолеете. Глупыш.

Дядя приласкал меня, а потом серьезно сказал:

— Слушай меня, родной. Я не стал ничего говорить атаману потому, что не хотел вмешиваться. Если бы я стал защищать Колю и его мать, то атаман и мне мог бы сделать неприятность. А сейчас это может повредить моей службе. Мое начальство и так считает, что я революционно настроен… Понял ты меня?

— Понял, — кивнул я.

Мы помирились.

В это мгновение в комнату вошла Людмила.

— Пожалуйте, Никодим Дмитриевич, обедать, — сказала она.

Вначале дядя Никодим у нас скучал. Он писал кому-то письма, читал книги, гулял со мной по станице. Отношения с Людмилой у него были суховатые, деловые. Но постепенно он к ней привык.

До дядиного приезда мы питались очень плохо, жили впроголодь. Людмила варила нам жиденький суп или постный борщ, а на второе — неизменный картофель в мундире с огурцами или пшенную кашу с кислым молоком.

Целыми днями лежала Людмила на кровати, неряшливая, нечесанная, читала книги.

С приездом же дяди все, как по волшебству, изменилось. В доме все сияло. Да и сама Людмила стала неузнаваемой. Она опрятно одевалась, даже подкрашивалась и пудрилась.

Мурлыча песенки, она не отходила от жарко пылавшей печки, готовила разнообразные кушанья. Теперь к обеду у нас бывали вкусные ароматные борщи, жаркое с подливами, блинчики, вареники в сметане, сладкие кисели и компоты… Когда хотела, Людмила умела готовить. Конечно, большую роль тут играли дядины деньги — он давал ей на продукты. Людмила старалась угодить ему.

Иногда она даже покупала вина и угощала дядю. Он не отказывался. Они усаживались в горнице и пили.

Дядя брал Людмилину гитару и звучным баритоном пел:

Ты говорила вчера,Тут, ровно в полночь в саду,Мы проведем до утраВремя в любовном чаду…

Людмила приятным тонким голосом подхватывала:.

Сердцем летел я к тебе,Но мой рассудок восстал.«Полно! Не верь ты себе,—Он мне все время шептал. —Пройдет любви угар,Развеются мечты,Исчезнет прелести дар,Разлюбишь его ты…»

Вечерами к дяде приходили какие-то мужчины и женщины. Мне особенно запомнился Кудряш — молодой, высокого роста, красивый казак, с большим белесым чубом.

Имени его я не знал. Но все называли его Кудряшом, наверно, потому, что его голова была покрыта мелкими белокурыми завитушками.

Мне понравился этот веселый, щеголеватый, румяный казак. Белая полотняная рубашка с цветной вышивкой на вороте, обшлагах и подоле ловко облегала его грудь и крутые плечи. Талию перехватывал лакированный казачий ремень с серебряным набором из ромбиков и сердечек. Брюки он носил широкие, синего сукна, с красными лампасами, ходил всегда прямо, пружинистой походкой, поскрипывая лакированными сапогами. Большой он был забавник, шутник и плясун, этот Кудряш.

Я предполагал, что именно он когда-то сунул отцу в сверток вместо пампушек старую калошу. Но я на него не сердился. Да на него и нельзя было сердиться.

Приятно бывало смотреть, как Кудряш, сверкая лаковыми голенищами сапог, ловко танцевал с Людмилой, выбивая каблуками дробь…