Виктор Петелин - Жизнь графа Дмитрия Милютина

Ознакомительный фрагмент

– Хочу признаться вам, Николай Иванович, – сказал однажды Дмитрий Алексеевич, – что живу я здесь как узник, много работаю, выхожу из дома только по делам службы к Норденстаму, мало с кем вижусь, дороги грязные, не пролезешь, порой оставляешь калоши в грязи. А денег платят мало, еле хватает с женой на пропитание да на квартиру. Не скрою, что и наши отношения с Норденстамом чересчур невыгодны, а чаще всего и просто неприятны… Платят мало, отношения с начальством оставляют желать лучшего – зачем такая служба? Не лучше ли…

– Нет, не лучше, Дмитрий Алексеевич… Искать другую службу, может быть, и стоит, но потерпите, видите, что происходит на Кавказе… Какой-то кошмар! Стоит вам заговорить об этом, как сразу подумают: струсил, испугался сложной и противоречивой обстановки на Кавказе… Подождите, потерпите, может, и здесь, на Кавказе, вам найдется удачное место…

Наконец генерал Роберт Карлович Фрейтаг (1802–1851), собрав большой отряд, двинулся на выручку генерала Гурко и подполковника Пасека, 14 декабря подошел к Шуре и заставил Шамиля снять блокаду. Произошла битва, в ходе которой восставшие потерпели полное поражение. 17 декабря освободили от блокады и подполковника Пасека с его отрядом. 21 декабря было доставлено это радостное событие и в Екатериноград, все лица оживились, повеселели. Но что чувствовали те, которые оказались в западне, особенно генерал Гурко, случайно попавший в эту катастрофу? Ведь найдутся же виноватые в том, что произошло сейчас на Кавказе? Кто не увидел тех диких просчетов, на которых строилась Кавказская война? А пришел подполковник и сразу увидел огромные ошибки в принятой в настоящее время оборонительной системе военных действий, в составе штатного расписания управления Кавказской линией и Черноморией?

Шамиль сейчас удалился в горы, прибрежная часть Дагестана снова доступна для Кавказской армии. Гурко вернулся к своим обязанностям. Но что может произойти завтра? Никто не знал…

Перед Рождеством станица Екатеринодарская опустела… Молодой Нейдгарт, привезший известие о победе, уехал в Тифлис, барон Торнау остался в Ставрополе, Вольф тоже отправился в Тифлис.

Рождество отметили официально, общие поздравления у корпусного начальника, потом обедня, парадный обед у генерала Нейдгарта. Но все повеселели, праздник Рождества всегда отмечали торжественно, а потом – победа, вырвали Гурко и подполковника Пасека из блокады, Гурко скоро вернется. А главное – закончилась работа в Екатеринодаре, пора домой – в Ставрополь, к жене Наталье Михайловне, целый месяц с ней не виделись… Новый год молодожены отметили вместе…

В Ставрополе Дмитрий Алексеевич с радостью раскрывал письма родных, письма отца, брата Николая, письма сослуживцев… За несколько месяцев столько перемен, больших и малых, радостных, грустных, печальных. Отец мотался с дачи в Петровском парке, где он жил вместе с Владимиром, студентом юридического факультета Московского университета, в Москву, где лежал тяжелобольной младший Борис, ученик гимназии, навещал больного, а потом вновь погружался в служебную деятельность. Отец был членом Комиссии по строительству храма Христа Спасителя, приехавший в Москву Николай Первый ознакомился с работой и был очень доволен строительством храма, наградил членов Комиссии, князь Щербатов среди других весьма лестно отзывался о работе Алексея Милютина, отец получил 2 тысячи рублей серебром взамен ордена Святого Владимира 3-й степени. Но через месяц положение отца пошатнулось: на Комиссии обсуждали вопрос о предоставлении одному крупному подрядчику многомиллионной работы, отец возразил, считая, что этот подряд нанесет государству крупный ущерб. Члены Комиссии и председательствующий граф Строганов поддержали этот проект, после горячих прений отец подал письменный протест министру внутренних дел, взял отпуск и уехал в Петербург. Помощник попечителя Московского учебного округа Дмитрий Павлович Голохвастов (1795–1849) от имени членов Комиссии подал жалобу на Алексея Милютина за его «чрезмерную горячность и неуважительное отношение к присутствию Комиссии». Взаимные жалобы дошли до Николая Первого, который велел Комитету министров разобраться в этом сложном деле.

Добрые, сердечные письма Дмитрий Алексеевич получал от брата, Николая Алексеевича, который благодарил за частые письма и выражал самые радостные чувства, что у Дмитрия все хорошо складывается, в них он находит «светлую сторону той же медали, от которой вижу только темную сторону». Дела просто изнурили Николая, проект Положения о городском управлении был готов, одобрен министром и отправлен в высшие инстанции.

«Вокруг меня обыкновенные толки, вранье, глупости, суматоха, без цели и значения, – писал Николай Алексеевич брату 13 октября 1843 года. – У меня самого нескончаемые хлопоты, беспокойства, постоянное напряжение в голове и пустота на сердце… Всякий раз, узнавая из твоих писем, что ты счастлив и весел, я сам делаюсь счастлив и весел». В другом письме Николай Алексеевич, рассказывая о приезде отца и брата Владимира на каникулы в Петербург, высоко оценил характер и нравственные качества Владимира, «радуется, видя в нашем Володе юношу развитого умом и сердцем». «Хотя на стороне отца правда и закон, однако ж ему трудно оставаться на своем месте, чем бы ни кончилось официально дело», – писал Николай Алексеевич 10 января 1844 года. Тем более и высокие родственники, граф Павел Дмитриевич Киселев и Сергей Дмитриевич Киселев, понимая всю тщетность усилий Алексея Михайловича, ничего не могли сделать, тем более полагая, что он затеял дело не по силам и без достаточных оснований. Граф Павел Дмитриевич кое-что сделал для умиротворения сторон, но считает, что Милютин при своем добросовестном намерении избрал не тот ход: «Протестовать против зла должно, но более того – считаю излишним. По крайней мере, мне так кажется». Не та обстановка в обществе, где все подчиняется одной царской воле, а тут какой-то член Комиссии поднимает голос против всех членов и самого попечителя Московского учебного округа графа Строганова, думал Дмитрий Алексеевич, знакомясь с письмами своих родных. А письма лишь подтверждали и его собственные раздумья о своем времени, об обществе, о своем месте в этом мире.

Комитет министров, не входя в обсуждение взаимных жалоб членов Комиссии, решил уволить действительного статского советника A.M. Милютина от должности без содержания. Отец был крайне огорчен и возмущен. Ведь он только что получил высокую награду в 2 тысячи рублей, князь Щербатов хорошо говорил о нем Николаю Первому, и такая несправедливость…

Из этих писем Дмитрий Алексеевич узнал, что злая судьба не обделила своими «милостями» всю семью: в декабре 1843 года скончался Алексей Маркович Полторацкий, предводитель дворянства Тверской губернии, оставив свое состояние весьма расстроенным. Тетка Варвара Дмитриевна (Киселева) осталась с двумя дочерьми и тремя сыновьями, двух старших сыновей она определила в Пажеский корпус, а младшего – в Александровский малолетний корпус в Царском Селе. В Московской казенной палате была обнаружена кража на 400 тысяч медных рублей, похищенных казначеем, половина денег была найдена, а вторую половину пришлось выплачивать членам палаты, тем более председателю палаты Киселеву. Помог старший брат Павел Киселев, но и эта доля взыскания серьезно подорвала состояние дяди. И на этом не закончились деяния злой судьбы: у Николая Алексеевича в Хозяйственном департаменте министерства тоже открылась большая недостача денег, украденных казначеем, пала известная доля в 900 рублей и на брата, как начальника отделения для возмещения казенного ущерба. И как-то за этими немилостями казенной службы начали забывать о том, как Николай Алексеевич в Ревельском клубе, известный своей вспыльчивостью, поколотил одного из пьяных немцев, нагрубивших ему. В Ревеле подняли шум вокруг этой драки, но до Петербурга это не дошло.