Иван Ваненко - Тысяча и одна минута. Том 3

Потолковавши этак, черт зачал опять проситься у Грицка к Панне прекрасной пройти. Грицко думает: погоди, подожди еще с Московский час. Сам начинает его опять заговаривать; но черту не терпится, юлит он перед Троцком, просит пустить его, знает разбойник, что скоро петухи заноют.

«Послушай,» говорит ему наконец Грицко, «мне тебя отсюда нельзя пропустить, потому что я дал слово целую ночь эту дверь стеречь; но так, как ты мне по нраву пришел: малой ты эдакой умной, вежливой, то я покажу тебе другую дорогу; там себе пожалуй пройди: мне не будет укора и тебе хорошо. Подниму я в этом полу доску для тебя, а ты из подпола и в другую горницу пройдешь; вашему брату не привыкать стать по подполью лазить.»

Черт радехонек. Сделай одолжение, Государь милостивой; всотеро тебя сам одолжу.

Поднял тот половицу; припал черт, просунул голову: хорош ли ход посмотреть, наступил Грицко на доску, ущемил чорту голову и ну его батогом лупить, приговаривать: «от тоби раз за мини, от за панну раз, от се тоби, от за тетку твою ведму лупоглазую, от ще, а от ще!..»

Кряхтел прежде чорт, оттерпливался, но и ему не в моготу пришло. Зачал он Грицка упрашивать:

– Добрый человек! Что я тебе сделал? За что ты напал на меня?

«Не будешь ли к Панне ходить, не будешь ли людей пугать!» приговаривал Грицко, а сам так трудится батогом, инда лоб вспотел.

– Не буду, не буду. Вот тебе сам наш Сатана порукою не буду!

«Врешь, разбойник, твоя тетка ведьма лупоглазая обманула меня, а тебя я до тех пор не выпущу, пока не поклянешься ходить в дом сюда!» И зачал сильнее стегать.

– Чтобы мне ни одного мужа с женой не смутить, чтобы мне ни на минуту из кипучей смолы не вылезать, если я хоть подумаю заглянуть сюда.

Пропел первый петух. Завопил черт не своим голосом: Ай, что ты со мной делаешь! Выпусти меня, что хочешь бери, только выпусти. Ай, беда моя, петух пропел: выпусти добрый человек, ай выпусти!

«Так не станешь больше к Панне ходить?»

– Ей, не стану вовеки вечные, только выпусти.

«Смотри же еще, чтобы здесь ни одного жениха Панны прекрасной не было; всех их отсюда выгони. Слышишь?»

– Слышу, слышу, только выпусти, не будет ни одного. Ай, выпусти поскорей!

Приподнял Грицко половицу, стегнул его еще раз на дорогу; юркнул чорт под пол и провалился сквозь землю. То-то ему чай достанется, что опоздал на сходбище!

А Грицко наш после работки растянулся на лавке, да и заснул богатырским сном.

Похождение двенадцатое

Подул ветерок утренний, запели птички малиновки; встал пан Медовичь и велел позвать к себе свою дочь Панну прекрасную. Явилася она к своему родителю. Что такая за красавица! В полдень она, что ясная луна, вечером она, что красное солнышко, утром что заря розовая.

– Дочь моя милая, ненаглядная! Каково ты ату ночь почивать изволила? Не видала ли ты сна страшного? Не пугала ли тебя злая сила нечистая?

Отвечала Панна прекрасная: «Родимой мой батюшка! Спала я покойно в эту ночь, не видала сна страшного, не пугала меня сила нечистая; а видела я веселый сон: будто ты меня родной батюшка выдаешь за гостя нашего, который стерег меня в эту ночь, и будто я смотрела не насмотрелася, любовалась не налюбовалась на нареченного жениха моего, на очи его ясные, на став его осанистый, на поступь его молодецкую!»

– Видно, сказал пан Медовичь своей дочери, правда эта вековечная, что утро мудренее вечера. О чем я вчера думал, то сегодня сделалось. Видно, жених тот тебе суженой. Вот увидим, что скажет нам другая ночь. Поди оденься теперь и выдь к женихам своим.

Обняла отца Панна прекрасная, поцеловала его и пошла в высокой терем, радехонька, что он сказал но ней.

Собралися женихи к пану Медовичу, угощает он их с Панной прекрасною и просит Грицка Гарбузка рассказать им, что и как в эту ночь ему приключилося.

«Да что,» говорит Грицко, «дело было страшное; не робок я, а и меня дрож проняла. Ударило двенадцать часов, поднялся вдруг ветер такой страшный, я думал дом своротит долой; вдруг навеяло в комнату до ста чертей, да какие все здоровенные, словно на подбор один к одному, учали они плясать, кувыркаться, потом к дверям приступать, лезут, ломятся, ка-бы не батог, мне бы с ними не справиться.

– Эге! подумали королевич Гай, да царевич Але, да сын Паши Сточубушного; нет, видно стара штука, что бы мы пошли стеречь твою Панну прекрасную; одна голова, сорвут с плеч, другая не выростит».

– Как же теперь быть? говорит Грицку пан Медовичь.

«Да надобно идти на другую ночь!» За тем не сказал Грицко правды, что у него был другой умысел.

Идет опять пир горой у пана Медовича; а в пиру, вестимо, не долог день.

Зарделось-застыдилось красное солнышко, что надобно ему опускаться в море синее, целоваться с волною зыбучею. Зарумянилась Панна прекрасная, что надо ей прощаться с Грицком Гарбузком; он так умильно смотрел ей в очи ясные, что хоть и ни одного не вымолвил слова, а она как по писанному, прочла всю его думушку тайную.

Скатилось солнышко с неба ясного, опустился туман на сыру землю: вышла Панна прекрасная с пира пышного, пала грусть на сердце Грицке Гарбузку; не хотелось ему расстаться с Панной прекрасною; не пуля, видно, не калена стрела не ранят так сердце молодецкое, как ранят его очи прекрасные.

Встает пан Медовичь с своего места, кланяется своим дорогим гостям и ведет к ним такую речь: «Соколы мои ясные, молодцы прекрасные, наступает для вас тот урочный час, в который требуется вам показать свою ловкость и сметливость молодецкую. Кто из вас хочет стеречь в эту ночь мою Панну прекрасную, вашу невесту нареченную?

Королевичь Гай морщится, Царевич Але корчится, у Башлыка сына паши Сточубушного живот подвело. Обозвался один Грицко Гарбузок.

«Давай пан Медовичь, я один пойду. Буде не совладаю с силой нечистою, любо мне будет положить живот свой за Панну прекрасную, невесту мою нареченную.

Похвалил его пан Медовичь за речь удалую, поклонился за любовь к Панне прекрасной, и в другой раз повторил при всех свое обещание: не только отдать свою дочь милую Панну прекрасную, но и дать ей в приданое много добра всякого, и ожерелье зерна бурмитского, и запястья золотые с камнями самоцветными, и табун лучших коней, и стадо овец, и стадо волов, и всего, что идет на потребу житейскую.

Думают королевичь Гай и царевич Але и Башлык, сын Паши сточубушного: хороша-мыл твоя Панна прекрасная, милы твои ожерелья зерна бурмитского и запястья золотые с камнями самоцветными, а еще того лучше, коли своя голова цела на плечах.

Похождение тринадцатое

раскланялся Грицко с паном Медовичем и пошел на прежнюю половину дожидаться силы нечистой; он знал, что чорт ему больше не покажется; не его он стеречь сбирался, нет, он знал также, что в эту дверь ход в комнату Панны прекрасной. Вот для чего остался он в эту ночь. О, видно и Грицко наш малой себе на уме!..

Позаснули все в доме пана Медовича.

Сунулся-было чорт по старой привычке на лестницу, да вспомнил про Грицкин батог и пустился прочь, сломя голову; забежал только по дороге к женихам Панны прекрасной, Гаю королевичу, Але царевичу, да Башлыку, сыну Паши Сточубушного, да так их с досады переделал, что стыдно было показаться на белый свет.

А что наш Грицко? Небось, скажете, сел да заснул по вчерашнему? Да, как бы не так; нет, видно и ему не до сна пришло!..

Кипит, бурлит, переливается кровь казацкая-молодецкая, ходит он по комнате, маится, сам точно на огне горит; подойдет к двери, посмотрит в замочную скважину, погладит свой темнорусый ус, покачает головою из стороны в сторону и опять пойдет ходить взад и вперед; кипит, бурлит, переливается кровь казацкая-молодецкая!..

Что же теперь делает Панночка? небось спит, скажете, сладким сном? Опять не угадали, люди добрые, какой уже тут сон красной девице, когда её сердце стучит громко, что молоток в кузнице, колыхается грудь белая, что волна на море.

Разделася Панна прекрасная, легла в постель пуховую; не спится ей, моей красавице; бродят у неё мысли, играют, что брага молодая, незаквашеная; так вот ей и мерещится, стоит Грицко у изголовья, да на нее поглядывает….. Стало ей как будто чего-то совестно; оборотила она к стене головку свою.

Горит на столе двурогий светец; то потускнет он, то блеснет ярком полымем, то задрожит на нем голубой огонь: и разные оттенки так по стене и рассыпаются; любуется ими Панна прекрасная; так, говорит, мелькает светится в очах моего жениха милого! И други.

Боюсь, испугаетесь, мои красавицы, закройте мою книжку покудова, дайте сердцу успокоиться; мне дух перевести! Если же хотите читать без устали, пропустите эту страничку: дело страшное; а буде вы упрямы, не послушливы, мои голубушки белые, делайте, что вам угодно, я низачто не ответчик: грех на вашей совести.