Майя Ганина - Тяпкин и Лёша

Даже непонятно было, как он с такими, в общем, короткими ножками может так высоко прыгать.

– Не прыгай! – толстым нравоучительным голосом объяснил ему Тяпкин. – А то устанешь, и будет сердце болеть.

– Как – сердце болеть? – не понял Лёша.

– Как у дедушки. У него, бывает, сердце болит.

– Что ли, твой дедушка много прыгает?

Тяпкин этот вопрос оставил без ответа. Они прошли мимо ручья-речки, поторчали на берегу, посмотрели, как по песчаному дну завиваются водяные косички, Тяпкин сказал:

– У Галины Ивановны шкура от медведя есть. её муж привез. Он такой у нее, ничего… Хороший парень. Лысый такой.

– Я никогда не видел медведя, – забеспокоился вдруг Лёша. – Я хочу поглядеть.

– Там только шкура одна. На стенке прибили.

– Я и шкуру хочу.

Они поднялись из оврага и стали взбираться на горку. По счастью им никто навстречу не попадался, не задавал дурацких вопросов, почему такие небольшие люди разгуливают по поселку совсем одни и где мама? На полянке был привязан маленький белый козленок.

– Поглядим на него? – предложил Тяпкин и присел на корточки.

– Поглядим. – Лёша вдруг снова заволновался, засуетился, забегал, мелко семеня ножками. – Я хочу его понюхать. Я очень хочу его понюхать! Можно, я его понюхаю?

– Я тоже хочу его понюхать! – обрадовался Тяпкин. – Он, наверное, хорошо пахнет, такой весь пушистый. Он, наверное, как кофточка пахнет. Нюхай! Я тоже потом.

Лёша подошел к козленку на близкое расстояние и остановился. Козленок тоже сделал ему навстречу два шажка и остановился, выпрямив коротенькие ножки. Затем он осторожно потянулся мордочкой к Лёше, а Лёша, приподнявшись на носках и положив на круглый живот ладошки, потянулся к козленку. Нос у Лёши был очень маленький и широкий, но вдруг курносый кончик его шевельнулся, круглые ноздри раздулись, и Лёша, полуприкрыв глаза, с наслаждением втянул воздух. Козленок, приоткрывая узенькие розовые щели носа, втянул воздух тоже. Они сделали по маленькому шажку, потом ещё по маленькому шажку, потом вдруг коснулись носами – козленок вздрогнул и отпрыгнул, Лёша вздрогнул и отпрыгнул тоже.

– Теперь я хочу его понюхать! – заторопился Тяпкин и пошел к козленку, но тот начал испуганно бегать, натягивая веревку, будто хотел непременно удушиться.

– Ладно, – отчаялся в конце концов Тяпкин. – Я его на обратном пути понюхаю.

Наконец они пришли к дому Галины Ивановны.

– Вон Володька! – сказал Тяпкин и прижался носом к изгороди. – Гляди, вон бегает, какой противный!

Лёша подпрыгнул выше травы, которая росла внизу, вдоль изгороди, и, обхватив штакетину ногами, повис на ней.

– Вижу… – сказал он. – Нет, ничего… Мальчик просто. Какие у него штанишки коротенькие! Мне нравятся… Я бы хотел такие штанишки.

Володя тоже заметил Тяпкина и подбежал к изгороди.

– Любка! – закричал он. – Ты одна пришла? Влетит тебе от матери.

Тяпкин высунул язык так, будто врач просил его показать горло, и произнес нечто вроде:

– Бе-бе-бе-э-э-э! Володька-болодька!

Лёша удивленно заглянул Тяпкину в рот и спросил:

– Ты что делаешь?

– Дражнюсь! – объяснил Тяпкин. – Это мы так дражнимся.

– Дура ты! – засмеялся Володька. – А это что за кузнечик? Или лягушонок?

– Сам лягушонок! – обиженно сказал Лёша. – Я Володя. Мальчик Володя.

– Это твой брат! – ехидно объяснил Тяпкин. – Твой брат, как ты: Володька-болодька!

– Это лягушонок! – повторил Володя. – Обыкновенный коричневый лягушонок!

Сунув в рот два пальца, Володя сильно засвистел и посмотрел на Лёшу, но Лёша не испугался, быстро перехватываясь по штакетине, долез до самого верха, так что оказался даже выше Володиных глаз, и тоже очень сильно и очень оглушительно свистнул, вытянув губы трубочкой, как если бы пил молоко.

– Вовка! – крикнул снизу из сада Володин старший брат Вася. – Генка с Павликом пришли. Пойдем на речку пескарей ловить. Бери сачок!

– Сейчас, – отозвался Володя и сказал Лёше: – Здорово, лягушонок. Свистни ещё.

Тут к изгороди подошла я, схватила Тяпкина за руку.

– Это я кому говорила, чтобы не выходить за калитку! Это ты почему не слушаешься?… А ну пойдем домой, и к Галине Ивановне я тебя больше никогда не пушу!

Володя засмеялся и побежал к брату, проорав три раза:

– А Любке попало, а Любке попало, а Любке попало!..

Огорчившись за бедного Тяпкина и рассердившись на себя, я рванула его за руку и потащила домой.

– Ой, мама, Лёша! Ой, мама, Лёша! – зарыдал Тяпкин что есть мочи и сел на землю, выдираясь из моих рук. – Он без меня не найдет.

– Какой ещё Лёша! – совсем разозлившись, оглянулась я вокруг. – Кого ты ещё с собой притащила?

– Лёша! Он не здесь живет! Он потеряется! – Тяпкин ревел на весь поселок, и слезы лились потоком: очень ему было обидно, конечно.

– Ладно. – Я выпустила руку Тяпкина. – Найди сейчас же своего Лёшу, и пойдем отведем его домой!.. Его мама разрешила ему пойти с тобой? Тоже разумная женщина, он небось ещё меньше тебя?

– Меньше… У него нет мамы, – проворчал Тяпкин, всё ещё обиженно хлюпая. – Он с дедушками живет.

– Понятно, – язвительно вздыхала я, наблюдая, как Тяпкин рыщет по кустам. – И много у него дедушек?

– Семь, – ответил Лёша, вылезая из зарослей бузины.

Он, в общем, не показался мне странным, я даже не удивилась. Может быть, потому, что голова моя была занята работой.

– Это вот и есть Лёша? – спросила я обыкновенным голосом. – Нашла себе дружка под силу!.. Ладно, пойдем отведем его, да обедать пора.

– А что вы будете обедать? – спросил Лёша, прыгая рядом со мной. С другой стороны, держась за мою руку, поспевал Тяпкин.

– Молочную лапшу на первое.

– А на второе? – спросил Тяпкин, потому что больше любил второе, а ещё больше третье.

– На второе сосиски, а на третье кисель из сухой вишни. Лёша даже остановился и отстал на несколько прыжков, нам пришлось его дожидаться.

– Я люблю молочную лапшу, – сказал он, догнав меня.

– Вот как? А Люба не очень. Хорошо. Пожалуйста, идём к нам. А твои семь дедов тебя не хватятся?

– Не хватятся, не хватятся! – обрадованно заторопился Тяпкин, обожавший общество и беседу за едой. – Они его никогда не хватятся, он от них совсем ушел! У него такой противный дед Хи-хи, как Петр Яколич.

– А дедушка хороший, – сказал Лёша грустно. – Он меня любит.

– Кто? – не поняла я. – Этот дедушка Хи-хи?

– Тот дед просто. А это дедушка. Один есть такой… Он хороший.

– Ну ладно, так ты домой пойдешь или к нам обедать?

– К вам обедать, – сказал Лёша и запрыгал впереди меня. Мы уже шли оврагом к нашей калитке.

– Идите мойте руки.

Я стала накрывать на стол. Не знаю уж, как там приспособился мыть руки Лёша, но, возвращаясь в комнату, он с деловым видом тер свои широкие деревяшечки, и лицо у него было серьезным и даже торжественным. Видно, деды держали его впроголодь.

– Куда же мы твоего лешонка посадим? – спросила я Тяпкина. – Прямо хоть на стол сажай.

– На стол сажай! Конечно, на стол сажай! – согласился Тяпкин. – Ты ему полотенце постели – и пусть.

– Я не лешонок! – обиделся Лёша. – Я мальчик Володя.

– Какой же ты Володя? – удивилась я. – А кто же тогда Лёша?

Я хотела посадить его на стол, но он прекрасно забрался сам по ножке стола и задержался на краю, стоя на коленках. Тут уж я взяла его поперек живота и посадила на подстеленное полотенце. Не хватало ещё, чтобы он по чистой клеенке своими баретками топал. На ногах у него были какие-то деревянные квадратные башмачки.

Лёша сначала смирно сел, но, когда я налила ему в блюдце молочной лапши, он очень заволновался, заелозил, потом вскочил на ноги и плюхнулся на колени.

– Горячо, – сказала я. – Подожди, остынет.

Тяпкин придвинул к себе Лёшино блюдечко и стал дуть в него, а Лёша с другой стороны тоже стал дуть, они подняли тучу брызг, и я на них прикрикнула:

– А ну, перестаньте! Хватит баловаться!

– Я не балуюсь, – огорченно сказал Лёша. – Я очень кушать хочу.

Тут мне стало его жалко, я вспомнила, какой Тяпкин в младенчестве был страшный обжора, тоже никак не мог дождаться, пока остынет, и, утешая себя, повторял вслед за мной, пока я дула на кашу: «Дудут, дудут!..»

Короче говоря, я стала помешивать ложкой в блюдечке, дуть на молоко, а убедившись, что остыло, пододвинула блюдечко Лёше.

– Ешь, – сказала я. – Теперь не горячо. Но я все-таки не поняла, как тебя зовут – Лёша или Володя?

– Лёша и Володя, – сказал Тяпкин.

– Так не бывает, – возразила я.

– Бывает! – Лёша на мгновение оторвался от блюдечка. – Вон его зовут Люба и зовут Тяпкин.

– Тяпкин – это прозвище.

– И Лёша прозвище. – Он опять уткнулся в блюдечко, молоко и лапшинины исчезали в его вытянутых губах, точно в маленьком пылесосе. Где у него это всё помещалось – трудно понять, живот у Лёши был круглый и твердый, размером всего с небольшую картошку. Переваривалось, что ли, всё мгновенно? Потому, наверное, и энергии в нем было, как в приличной электростанции.