Юзеф Крашевский - Там, где Висла-река (польские сказки)

Так блаженствовал Ферда два дня, а на третий заболел у него живот и вздулся горой. И кажется ему, что финики кислые, апельсины горькие, шкварки слишком солёные, пиво недостаточно холодное, колбаса сухая и жёсткая, селёдка костистая, повидло протухло, а угорь совсем не жирный…

Вот лежит он на перине, вздыхает, постанывает, с боку на бок ворочается.

А жена как угорелая по лавкам носится и всё, что под руку подвернётся, покупает: мыло, сахар, шляпу со страусовым пером, шёлк на платье, туфли на высоких каблуках, а для своего Ферды — разные лакомства.

Сколько она всякой всячины ни покупает, а золотых листочков в кисете всё не убывает. Но она строго следит, чтобы Ферда в постели лежал и ничего не делал. В носу — пожалуйста, пусть ковыряет. Но муху убить — ни-ни! А уж лучины нащепать на растопку, в избе подмести или посуду перемыть — и думать не смей! Не то исчезнут золотые листочки — и прощай сладкая жизнь!

На четвёртый день совсем похоронный вид был у Маслока. Он так громко стонал и охал, что у жены сердце разрывалось.

— Что с тобой, муженёк? — спрашивает она ласково.

— Ничего!

— А почему же ты стонешь?

— Живот болит!

— Может, чернослива сварить?

— Не хочу чернослива!

— Ну, марципан с мёдом съешь.

— Не хочу!

— А кусочек грудинки дать?

— Не желаю!

— Вот беда! Чем же тебя покормить? А пончики с повидлом хочешь?

— К чёрту пончики с повидлом! Ничего я не хочу!

— Давай зажарю тебе кусочек свининки, горчичной, перчиком приправлю, маринованных грибочков положу — пальчики оближешь!

— Отстань! Не хочу я никаких грибочков!

— Ну и не надо! — рассердилась жена. — Подумаешь, привереда какой: того не хочу, этого не хочу! А чего же ты хочешь? Птичьего молока? Комариного сала? Рожна с маком?

— Работать хочу, — жалобно сказал Маслок. — В шахту пойду.

— Ой, да ты с ума сошёл! — испугалась жена. — И думать об этом не смей. Хочешь, чтобы золотые листочки в табак превратились? Выкинь эту глупость из головы! Разве тебе в постели плохо лежать? Поковыряй в носу, вот и хватит с тебя, считай, что поработал.

Заперла она дверь и убежала в город, по лавкам шнырять, для Ферды лакомства покупать, а для себя наряды.

А Ферда ворочается в постели и стонет. Наконец вылез он из-под одеяла, стоит в рубахе посреди избы, растрёпанный, всклокоченный, на пугало огородное похож.

Постоял-постоял, потом присел за стол и задумался. Чудно́! Всего-то три дня прошло, а ему уже опротивело и в постели валяться и лакомствами объедаться. Вялый он какой-то, сонный, и ничего ему не хочется.

Видит Ферда, муха по столу ползёт, хотел её пристукнуть, да вспомнил запрет Хозяина.

— Ох, ох! — вздыхает Ферда, в затылке чешет и громко зевает. Подошёл к окну, смотрит — шахтёры гурьбой на работу идут, кто песню поёт, кто смеётся, с товарищами шутит. Весело им, а Ферде тоскливо, хоть вешайся.

«А может, плюнуть на золотые листочки и поработать немного?» — подумал он и огляделся по сторонам. В углу метла стояла. И хоть жалко расставаться с золотом, решил он пол подмести. «Эх, — думает, — была не была!» — и взялся за метлу.

Но тут распахнулась дверь, и в избу влетела жена.

Увидела, чем дело пахнет, вырвала у мужа метлу и давай его метлой охаживать да приговаривать:

— Вот тебе, чучело! Получай, ирод! Ну-ка марш в постель! И не смей носа из-под одеяла высовывать!

Всыпала ему по первое число, в постель загнала, одеялом с головой накрыла и строго-настрого наказала: пусть только ещё раз попробует с постели встать, она ему покажет, где раки зимуют.

— Ишь какой работяга выискался! Лежи смирно, не то плохо будет!

Побитый, испуганный, Маслок пролежал в постели до вечера, с вечера до утра и придумал, как ему быть. Надо только дождаться, когда жена в город уйдёт. Вот собралась она уходить, перед уходом строго-настрого наказала, чтобы не смел с постели вставать. На прощание зонтиком погрозила, дверь заперла и ключ с собой взяла.

А Маслок под одеялом скрючился — и молчок! Стукнула дверь, он голову с подушки приподнял, огляделся опасливо, видит, жены нет, он и осмелел. С постели встаёт, одевается, окно открывает. А со двора скрип пилы доносится.

Любопытно ему посмотреть, кто пилит, да дверь заперта. Вот вылез он в окно, видит, это сосед Остружка дрова пилит.

— Здравствуйте, Остружка! — говорит он.

— А, Лежебока, здравствуй! Как дела?

— Неважно, Остружка!

— Подсоби-ка мне суковатое бревно распилить. Никак не справлюсь один.

Маслок недолго думая подбежал, ухватился за другую ручку и давай пилить, аж опилки фонтаном брызнули. Покончили с бревном, но Маслок разохотился, схватил топор и стал дрова колоть. Размахнётся, ударит, полено надвое расколется, щепки во все стороны летят. Растёт куча наколотых дров, а в сердце Маслока радость растёт.

Остружка стоит, головой качает: что это с Лежебокой случилось?

Много дров наколол Маслок, как вдруг с дороги истошный крик послышался:

— Ой, что ты делаешь! Остановись!

Это жена бежала к нему с поднятым зонтиком.

— Брысь! Не то топором огрею!

— Пропали золотые листочки! — запричитала жена и кинулась в избу. Схватила кисет, заглянула внутрь, а там самый обыкновенный табак. И в помине нет никаких золотых листочков.

А Маслок рубит дрова да приговаривает:

— Завтра на работу пойду! На работу! Хватит лодырничать!

Густав Морцинек

Про мужика, который по-звериному понимал

Жил на свете пастух, человек добрый и справедливый. Никого он в жизни не обидел, никому зла не сделал — ни людям, ни зверям. А люди частенько обижали его, насмехались над ним, недотёпой называли.

Зато звери любили доброго пастуха и никогда не обижали. Пугливые косули и олени брали хлеб у него из рук, злые волки ни разу не напали на его стадо, косолапые медведи совсем близко подходили к дубу, под которым он сидел, и тихо рычали: мёд выпрашивали, сластёны. Воробьи и лесные птахи садились пастуху на плечи, на голову и клевали хлебные крошки с ладони. Даже беспощадный орёл ни разу не утащил у него ягнёнка.

И ещё этот пастух понимал язык птиц и всякого лесного зверья. Наклонится, бывало, над муравейником и слышит, как муравьи шуршат-шушукаются, муравьиные новости друг дружке передают.

Что бы на свете ни случилось, пастух обо всём знал. Сядет на пригорочке на солнышке погреться, послушает, о чём птицы щебечут, о чём полевые мыши пищат, а тут Жучка тявкнет, овцы заблеют, мишка косолапый зарычит — вот он все новости и знает.

Но сказать об этом он никому не мог. Сказал бы и тотчас умер.

Не всегда пастух в горах овец пас. Было время, жил он в долине и землю пахал. Но, на беду, попалась ему жена злая да любопытная. И вот до того дошло, что отстегал он её верёвкой, вчетверо сложенной, и в горы ушёл овец пасти.

А дело было так. Пашет он однажды своё поле. Плуг две лошади тянут: Гнедко и Буланка — и переговариваются между собой по-лошадиному. Крестьянин слушает, о чём они говорят, и помалкивает. Тут на поле жена приходит, обед приносит.

— Наконец-то явилась злая баба! — говорит Буланка. — Можно малость передохнуть.

— Всё бы тебе, лентяйке, отдыхать, — отвечает Гнедко. — И плуг ты для вида только тянешь, а я за двоих работаю, надрываюсь.

— Что я, дура — жилы из себя тянуть? Вон люди говорят: лошади и те от работы околевают. А мне околевать неохота.

— Иди, не болтай глупостей! — рассердился работяга Гнедко.

Услыхал мужик лошадиный разговор и засмеялся.

— Ты чего смеёшься? — спрашивает любопытная жена.

— Да так просто, — говорит крестьянин, чтобы отделаться от неё. Уж очень он врать не любил.

— Нет, скажи, почему смеялся? — пристаёт жена.

А он молчит, словно в рот воды набрал. Знает: выдаст тайну — и тотчас умрёт. Но чем упорней он молчит, тем упорней пристаёт к нему жена: «Скажи да скажи!»

— Послушай, — говорит крестьянин, — если скажу, почему я смеялся, то тотчас умру.

— Умри, да скажи! Не то я сама от любопытства умру, — не унимается жена.

Услышал это Гнедко и говорит Буланке:

— Хороший у нас хозяин, только глупый.

— Почему? — спрашивает кобыла.

— Того и гляди, проболтается жене, что звериный язык понимает.

— Ну и пусть! Подумаешь, какое дело!

— Да разве ты не слыхала, как он толковал ей, что умрёт, если скажет.

— Ой-ой! Жалко хозяина! — заржала кобыла.

— Ещё бы! Знаешь, что бы я на его месте сделал?

— Ну?

— Взял бы верёвку потолще да отстегал хорошенько хозяйку. Дурь из неё бы выбил.

Мужик услыхал это и опять засмеялся.

А жена пуще прежнего пристаёт к нему: «Скажи, почему смеёшься?»

— Как же я скажу, если мне смерть за это грозит?

А жена знай твердит своё:

— Хоть умри, но скажи! Не то я сама от любопытства умру.