Юзеф Крашевский - Там, где Висла-река (польские сказки)

— Эй ты, червяк, чего в лесу моём делаешь?

А сам железной палицей размахивает, длинной да толстой, как колодезный журавль.

Подпасок сжимает в руке огненный меч и дерзко великану отвечает:

— А ну попробуй ударь!

Размахнулся великан — метнул палицу, а Павлуша в сторону отскочил. Зарылась палица в землю на три сажени. Подпасок за спину великану забежал да как ударит мечом по пятке — выше не достал.

Пошатнулся великан, покачнулся, за две гигантские сосны руками ухватился, на землю рухнул вместе с ними и дух испустил.

Дивится подпасок: удар по пятке пришёлся, а великан на земле бездыханен, мёртв лежит. Видно, меч-то волшебный!

Павлуша смело по сторонам поглядывает да покрикивает:

— Эй, второй великан, выходи на бой! Выходите оба, второй с третьим, я вас зарублю!

Кричит и мечом размахивает. В лесу огненные молнии заблистали, золотыми пчёлками листья затрепетали, по зелёным мхам светлые дорожки в лесной мрак побежали.

— А ну, выходи на бой!

Но в ответ только ветер шумит да птицы кричат.

На другой день пригнал подпасок стадо на лесную поляну. Стоит под старым дубом и ждёт.

От убитого великана только ложбина глубокая на земле осталась.

Мало ли, много времени прошло, опять из лесу великан выскакивает. Под ногами деревья, точно травинки, гнутся, камни, точно комочки сухой земли, в прах рассыпаются.

Этот железную палицу на плече несет.

— Это ты, червяк, моего брата убил? — закричал он так громко, что деревья к земле пригнулись.

Поднял железную палицу и в Павлушу метнул. Павлуша за дерево схоронился, а палица в дерево вонзилась.

Ухватил тут великан сосну за верхушку, выворотил с корнями да как завопит:

— Сейчас я тебя этой палкой пристукну!

Не стал Павел дожидаться, пока великан его столетней сосной ударит. Прошмыгнул между корнями вырванного дерева и огненным мечом проткнул подошву гигантского сапога.

Развалился сапог на части, земля кровью обагрилась, и второй великан на землю рухнул и дух испустил.

«Теперь один остался», — подумал Павлуша.

На третий день не успел подпасок в лес войти, как из-за деревьев великан выскочил и железной палицей в стадо метнул.

Полтораста овечек железная палица задела, полтораста овечек замертво на землю рухнули.

Увидел Павлуша мёртвых овечек, и такая ярость в нём забушевала, что позабыл он страх и на великана кинулся.

А великан нагнулся — палицу поднять, чтобы ещё полтораста овечек уложить. Не стал тут Павлуша мешкать и огненным мечом великана по руке ударил. Брызнула кровь алой струёй, и третий великан бездыханен, мёртв наземь упал.

Убил подпасок последнего великана, и огненный меч погас. Видно, конец пришёл его волшебной силе.

Павлуше и весело и грустно.

Посмотрит направо, на освобождённый от великанов лес, и душа радуется. Теперь люди смогут смело в лес ходить. Ягоды, грибы, орехи собирать, деревья на постройку домов рубить, скот на травянистых полянах пасти.

А как налево, на мёртвых овечек, глянет — сердце сжимается. Лежат они неподвижно, точно камни. Уткнулся подпасок лицом в землю и заплакал, как малое дитя.

— Ой, овечки мои милые! Никогда-то я вас не обижал, кнутом не стегал, камнями не подгонял. Как вернусь я без вас к старому пастуху? Что скажу ему?

Плакал он, плакал, а потом рассудил:

«Слезами горю не поможешь, овец не оживишь. Надо пастбище получше поискать, а то они всю траву здесь подъели».

И погнал он овец под дубами да буками, под соснами да елями туда, где трава погуще, посочней, цветом позеленей.

Глядит подпасок на овец и дивится. Травы вдоволь, а они всё дальше в лес бегут, на полянках не останавливаются, сквозь чащу продираются, через топи болотные по кочкам перескакивают.

— Стой! Стой!

Но где там! Не слушаются его овцы, бегут, будто их кто подгоняет.

Вот прибегают они на поляну. Вековые буки поляну подковой окружили, в древесные объятия дворец беломраморный заключили. Дворец на солнце искрится, будто из снега слеплен.

Тут овечки остановились и к пастуху обернулись.

Сразу смекнул Павел, чей это дворец.

Поднимается он по широкой лестнице, во дворец заходит. А там покои, как костёлы, высокие! Двери, как ворота, широкие! Окна в оловянных рамах, как озёра зелёные!

Всё тут великанам под стать: столы и лавки, полки и сундуки, кувшины и миски.

Выпил Павлуша молока из кувшина величиной с бочку, отломил кусок хлеба от каравая со стог целый.

Идёт он большими покоями и видит — на стене охотничья сумка висит. Влез он на лавку, руку в сумку запустил и достал золотой рог. Для великанов рог небось в самый раз, а для него как полено, толстый да большой.

Вдохнул Павлуша побольше воздуха и затрубил в рог.

Тут двери распахнулись, и в горницу трубач вбегает в серебряном кафтане, с соколиными крыльями на шляпе.

Остановился он перед подпаском, руки по швам, и говорит:

— Приветствуем тебя, избавитель, злодеев-великанов победитель! Много лет ждали мы, когда этот миг настанет, и вот дождались.

Павел слушает и ушам своим не верит, а трубач дальше говорит:

— Три тысячи воинов томятся в подземелье. Держали нас злодеи-великаны в тёмной, тесной яме, как невольников. А ты вернул нам простор полей, солнечный свет, вольность крылатую. Отныне да будет тебе счастье и удача во всём!

Сказал, в рог затрубил, и сразу стук да гром в подземелье послышался. И вот по лестнице поднимается воинство. Валит и валит несметная рать перед изумлённым Павлушей.

Радостно подпаску глядеть на эти чудеса, да только как вспомнит убитых овечек, лицо печалью затуманивается.

— О чём, крестьянский сын, печалишься? — спрашивает его трубач. — Горе нам своё поведай, авось да поможем тебе.

— Как же мне не печалиться? — говорит подпасок. — Третий великан полтораста овечек убил. Резвились они по зелёному лугу, травку щипали, а теперь на опушке лежат неподвижно, как камни.

— Не горюй! Прежде чем солнышко над лесом поднимется, оживут твои овечки и сюда прибегут.

И приказал воину кувшин с живой водой взять и мёртвых овечек окропить.

Поспешил воин на опушку, мёртвых овечек живой водой окропил. Овечки мигом на ноги вскочили, отряхнулись от росы, радостно заблеяли и к стаду побежали.

До вечера паслись овцы на лугу возле дворца, а трубач с двумя воинами по всем покоям подпаска водил, сокровища и чудеса разные показывал.

Ходили они, ходили и пришли в подвал. Там под соломенным навесом — колодец, а в колодце не вода, а золото блестит-переливается.

Подхватили воины с двух сторон подпаска, головой в колодец окунули и снова на землю поставили.

А трубач из-за голенища медное зеркальце достаёт и говорит:

— Погляди на себя, крестьянский сын!

Посмотрел Павлуша в зеркало и оторопел. Вместо растрёпанных выцветших волос золотые кудри вьются.

На заходе солнца простился Павлуша с трубачом и воинами и погнал стадо домой.

А когда лесом шёл, обмотал голову тряпицей, чтобы никто золотых кудрей не видел.

На скотном дворе поглядел старый пастух на овец и говорит:

— Видно, досыта травки овечки наелись, вон как бока-то округлились у них. Уж не в лесу ли ты их пас?

Подпасок ничего не ответил, смолчал.

— Ну что ж, коли тебя великаны не трогают, паси овец в лесу. А голову почему тряпкой обвязал?

— На сучок напоролся…

И с той поры так и повелось: овцы каждый день на лугу возле замка паслись, Павлуша с воинами в покоях пировал, а старый пастух перестал спрашивать, куда Павлуша стадо гонял и почему у него голова тряпкой обвязана.

Много или мало времени прошло, созвал опольский князь всех, сколько ни есть в его владениях, стекловаров и велел им стеклянную гору отлить. Высокую, как Чантория[1], острую, как башенный шпиль, и чтоб она в Одре отражалась.

Вот стоит гора высокая, в голубой воде отражается, на солнце горит-переливается. И кликнул клич опольский князь:

— Кто три раза на коне до вершины доскачет, тому дочь в жёны отдам.

Дочь у князя одна-единственная, и всё богатство после его смерти ей достанется.

Быстро разнеслась об этом весть, и вот стали съезжаться к княжескому двору храбрые рыцари, знатные вельможи. Всем охота счастья попытать.

Да не тут-то было!

Под одним конь пал, другой шею себе свернул, третий вместе с конём погиб. С каждым беда приключилась, никто и до середины горы не доскакал.

Павлуша в тот день, как всегда, погнал в лес овец.

Вот приходит он в замок, а трубач ему и говорит:

— Поезжай-ка и ты, крестьянский сын, счастья попытать. Коня мы дадим тебе из конюшни великаньей. Для великанов кони-то малы были, держали они их для забавы, разным штукам обучали.

Вывели из конюшни вороного коня. Три статных молодца на плечи друг дружке станут — до седла не достанут. Вот какой конь! Сбруя на нём серебряная, и узда серебряная, и чепрак серебряный, и седло серебряное, а на подковах — шипы алмазные.