Майя Ганина - Тяпкин и Лёша

– Пойдем в лес, – просил меня Тяпкин.

– Лес? Дремучий… Дремучий лес, – откликался, не поднимая головы от книжки, Лёша. – В дремучем лесу живут дикие звери.

Если кто-то произносил слово «корова», Лёша тут же говорил: «А стадо? Стадо коров». Если я рассказывала Вере Васильевне, что за рекой есть поле, где можно набрать луговых опят, Лёша и тут реагировал:

– Поле? Чистое… Чистое поле, солнце ясное, небо высокое, береза белая, дорога дальняя…

Я забеспокоилась, что это у него останется на всю жизнь, что он всегда теперь будет разговаривать готовыми книжными фразами. Как отучить его от этого, я не знала. Впрочем, к счастью, скоро всё прошло само собой и больше не возвращалось.

Как-то, глядя с нежностью на Лёшу, стоявшего на четвереньках над книжкой, страницы которой были в два раза больше него, Вера Васильевна спросила:

– А что будет с Лёшей, когда вы переедете с дачи в город?

Я вздохнула и пожала плечами, потому что старалась не думать об этом грустном времени. Взять Лёшу с собой я не могла никак. Такая у меня работа, что я должна часто и надолго ездить в командировки, а потом писать книги.

Без этого для меня нет жизни. Тяпкина я устроила в детский сад. А куда девать Лёшу?

– Вы же понимаете, – сказала Вера Васильевна, – к какой жизни он привык у вас! Отправлять его назад к дедушкам просто жестоко. Хотя, конечно, они и милые старички, но…

Я сама так думала, но что можно сделать?

– Мне пришлось разговаривать со стареньким дедушкой, – ответила я, опять вздохнув. – Он мне рассказывал, что, когда был маленьким – лет сто назад или больше, – тоже подружился с девочкой. Она ходила в кружевных платьицах, кружевных штанишках, носила длинные волосы в локончиках…

– Какая прелесть! – засмеялась Вера Васильевна. – И что же дальше?

– Родители девочки про него ничего не знали, иначе ей запретили бы с ним играть. Тогда ведь были всякие суеверия, страхи… Скоро девочка уехала, он остался. Скучал без нее. Иногда пробирался в их пустой дом и читал книги: она научила его читать. Единственный из всех старичков, он довольно образован. Всё это пошло ему на пользу, в общем…

– Ведь он не жил в семье, не менял образа жизни! – Вера Васильевна потрясла головой, не соглашаясь со мною.

Скоро она уехала в город делать свою работу, мы же опять стали жить одни.

11

Как-то мы отправились с утра в лес: появились первые грибы. Я очень хотела угостить Лёшу и старичков грибным супом и жареными грибами с картошкой, наверняка это должно было им понравиться. К тому же я сама очень любила собирать и есть грибы.

– Разве люди едят грибы? – удивился Лёша, когда я, оторвав его от книг, объявила ему, куда и зачем мы идем. – Их только белки едят. Очень нужно их собирать!

Не хотелось ему оставлять свои книги. Я не против чтения, но двигаться маленькому, чтобы он правильно рос, надо обязательно.

Войдя в лес, я почти сразу нашла подосиновик и показала Тяпкину и Лёше, как он хорошо стоит на полянке в сырой траве, высокий, крепенький, с круглой красной шапочкой, – ребята бросились к нему и рядом нашли ещё два, поменьше.

Тут начался ажиотаж! Ребята носились по лесу, обгоняя, оттирая друг друга, лазили под все кусты и елки, кричали наперебой:

– Это я первый увидел! Это мой гриб!

Грибов было много, часа через полтора мы набрали полную корзину и отправились домой. Шли мы медленно, потому что ребята то и дело убегали с дорожки в лес, когда им казалось, что они видят гриб.

– Ой-ой, мамочка! – закричал вдруг Тяпкин. – Погляди, тут кто!

– Обыкновенный бельчонок! – сказал моментально подскакавший Лёша. – Нечего и глядеть. Маленький совсем, тощий, точно крысенок.

Я подошла. На стволе березы, как раз на уровне носа Тяпкина, встопорщив тощий хвостик, сидел бельчонок. Он и правда был ещё совсем маленький, слабый и даже не мог взобраться выше по стволу.

Чуть в стороне я заметила на траве клочки рыжей шерсти и кровь: видно, кто-то – хищная птица или кошка – разорил гнездо, а малыш спасся.

– Возьмем его?… – попросил Тяпкин без надежды в голосе.

Мы несколько раз за лето находили гнезда с птенчиками, но трогать их я не разрешала. Для птахи это верная гибель: слишком много нужно давать птенцу каждый день мух и червячков, чтобы можно было его выкормить. Трудно даже представить, сколько ему нужно еды! И потом, свободное должно жить на свободе.

Но если не взять эту рыжую кроху, он наверняка пропадет: некому теперь его кормить, а для того, чтобы жить самостоятельно, он ещё мал.

Я сняла бельчонка со ствола, он заверещал и попытался меня укусить, но я сунула его в карман куртки и застегнула «молнию». Он пошебаршился там и затих. Лёша стоял, заложив за спину руки, и смотрел на мои действия недовольно и осуждающе. Может быть, ему просто не нравились бельчата, а может, он боялся, что мы будем его меньше любить. Тяпкин же всю дорогу прыгал и шепотом, чтобы не разбудить бельчонка, кричал «ура». Ведь до сих пор белок он видел только издали на деревьях. Назвать найденыша мы решили Рыжиком.

Когда пришли домой, я попыталась накормить Рыжика: налила ему в блюдечко молока и ткнула носом. Но он чихнул, заверещал и стал выдираться из моих рук, а отпускать его было нельзя: забьется куда-нибудь в угол так, что не найдешь, и с голоду умрет. К тому же он ещё мал очень и непроворен – наступить можно незаметно или дверью прищемить.

Случайно я заметила, что если Рыжика держишь, то он выдирается, а если его просто посадить на ладонь, то в горсти он сидит смирно, даже ложится, свернувшись клубочком, и пытается уснуть. Тогда я намочила в молоке хлеб, положила в горсть перед носом Рыжика и мазнула молоком по его мордочке. Он облизнулся, заволновался и, когда я подвинула мокрый хлеб к самому его носу, уперся в него лапками и стал сосать. Прижав уши, зажмурил глаза, чмокал и толкал лапками мои пальцы, как котенок кошкин живот. Скоро он наелся, я сунула его в карман халата, он свернулся там клубком и заснул.

Глядя, как бельчонок ест, Тяпкин просто стонал от удовольствия, Лёша тоже улыбался, и глаза у него были добрыми. Когда малыш уснул, я объяснила Лёше, что сам он уже, в общем, большой и член нашей семьи, такой же, как Тяпкин, бельчонок же ещё маленький, беспомощный, надо его подкормить, чтобы немного подрос, а после уже выпустить в лес.

Первое время бельчонок днём так и сидел у меня в кармане. Высовывал мордочку с прижатыми ушками и смотрел, что делается на свете. Но едва Тяпкин или Лёша подлетали ко мне, чтобы сказать Рыжему разные нежные слова и поглядеть на него, он моментально прятался в карман и считал себя там в безопасности. Его не смущало, что я хожу, что-то делаю, и «гнездо» его при этом трясется – он чувствовал рядом живое тепло и думал, что мир вокруг так же надежен, как и прежде, когда он спал под животом у мамы.

Скоро Рыжик научился есть из блюдечка. Сначала, чавкая, выпивал молоко, потом доставал лапками кусок булки и ел, сидя на хвосте. Спал днём он пока всё ещё в кармане, но, проснувшись, забирался ко мне на плечо или на голову и сидел там, распушив хвост и поставив уши, не обращая внимания на то, что я занимаюсь хозяйственными делами. Мне это казалось не очень удобным: руки, ноги и даже лицо у меня были поцарапаны – малыш не выбирал дороги, перелезая из кармана ко мне на голову и обратно в карман.

Через неделю мы пошли за грибами и взяли с собой бельчонка. За калиткой Рыжик присмирел, свернулся в кармане куртки, и я слышала, как у него бьется сердечко. Дойдя до опушки, где мы когда-то нашли его, я посадила бельчонка на траву под березой, и мы все отошли в сторону, поглядеть, что будет.

Рыжик сначала сидел, прижавшись к земле и плотно положив хвост на спину, потом наконец расслабился, приподнялся, прыгнул раз, прыгнул два, прыгнул три – добрался по моим ногам до куртки и шмыгнул в карман. Что прикажете делать, не силком же оставлять в лесу!..

Мы пособирали грибы и пошли домой опять вчетвером. Тяпкин был доволен, а Лёша шел очень грустный, почти не забегал вперед, не кричал радостно, не свистел, как он делал это обычно. Видно, надеялся, что Рыжик останется в лесу и не будет его больше донимать. Попробовав однажды расшелушить шишку, Рыжик решил, что Лёша тоже нечто вроде шишки. Я несколько раз больно отодрала бельчонка за уши, когда, подкравшись к читающему Лёше, Рыжик хватал его и начинал теребить. Ростом бельчонок стал почти что с Лёшу, и тому было трудно защищаться. После выволочки Рыжик сделался осторожней, однако Лёшу в покое не оставил. Заметив, что бельчонок подбирается к Лёше, я кричала строго: «Рыжий, ты что делаешь!» Он тут же прижимал уши и шмыгал под кровать. Имя свое он знал и в интонациях голоса разбирался прекрасно. Теперь не приходилось его тащить силком, чтобы накормить. Стоило поставить блюдце с молоком в угол комнаты, где мы его обычно кормили, и позвать – он был тут как тут.