Проклятие двенадцати сестер - Мэри Хаскелл
Но стоило мне подумать о Тьме, как я поняла, что по-прежнему чувствую её присутствие в углах комнаты. Она держалась на расстоянии, но не уходила.
Я встала и начала перебирать на столе письменные принадлежности, чувствуя всё большее беспокойство. Сейчас вообще что – день или ночь? Подумав, я всё же рассудила, что раз Тейлы здесь нет, то, скорее всего, ночь.
Я порылась в своей новой красивой одежде, но поскольку не знала, как зашнуровать корсет без посторонней помощи, ограничилась тем, что надела новую рубашку, а поверх неё – юбку и свой старый передник. Решив обойтись без кошмарной обуви княжон, я надела свои удобные чулки, подвязки и башмаки. Потом я хорошенько расчесала волосы, спрятав их под своим старым чепцом, и после этого открыла дверь спальни комнаты.
В коридоре, привалившись к стене, крепко спал лакей Зуст. Я решила не тревожить его и, прихватив с собой свечу, отправилась исследовать свой новый дом.
В замке Тонос было множество пустующих комнат, почти ничем не отличающихся друг от друга. Недалеко от моей спальни я отметила туалетные комнаты с гладкими деревянными сиденьями, но по большей части эти помещения не вызывали у меня никакого интереса, так как были практически лишены мебели и декора. Если мне попадалась какая-нибудь маленькая вещица, которая могла потом понадобиться, я забирала её и уносила в свою комнату.
Для себя я отметила несколько предметов, которые мне понравились, но были слишком тяжёлыми, чтобы нести их самой: в одной комнате – каменная чаша, в другой – удобный длинный стол. Только когда я обнаружила на верхней полке ступку и пестик и, обрадовавшись, понесла их к себе, я вдруг поняла, что собираю всё для травной.
Осознав это, я написала список того, что мне нужно. У меня уже есть бумага и перья, ступка и пестик. Ещё мне понадобятся фляги, миски, горшки, сушилки, земля, одна-две амфоры, вино, уксус, вода, сладкое масло, набор хороших ножей, воронка, бечёвка, воск, дополнительные свечи, возможно, сало… Корзинка тоже нужна: с ней можно будет сделать несколько вылазок за растениями.
Я не могла заставить себя есть еду Тоноса и принять титул его королевы. Но пока я остаюсь в подземном мире, у меня будет травная.
Глава 27
Когда Михас в очередной раз постучал и спросил, нужно ли мне что-нибудь, я уже успела отыскать корзинку и собиралась отправиться в путь.
– Ты куда? – спросил он.
– Собирать травы. В моей травной шаром покати.
Михас наклонил голову и понизил голос:
– Ты же не собираешься сбежать? Это неразумно: он найдёт тебя везде, куда бы ты ни пошла.
Меня позабавило, что Михас думает, будто я вынашиваю такие планы, и я решила его не разубеждать.
– Но он не может находиться там, где падают лучи солнца…
– Солнце садится, – резко сказал Михас.
Какое точное наблюдение.
– Я не собираюсь сбегать. Просто хочу посмотреть, что тут растёт.
– Ты спросила разрешения короля?
– По-твоему, мне нужно его разрешение? – Мой голос прозвучал раздражённо – не потому, что я так уж разозлилась на Михаса, а скорее потому, что испугалась: может, мне действительно спросить Драгоса? Но потом я расправила плечи. Если я намерена стать королевой, то должна уметь добиваться своего.
– Не зли его, – предупредил Михас. – Это опасно.
– В каком смысле? Что Драгос мне сделает?
– Мне всё равно, что он сделает тебе, – сказал Михас. – И не всё равно, что он сделает мне.
Я вскинула брови: такая наглость меня повеселила.
– Ладно, – сказал он, когда я выразительно промолчала. – Но я пойду с тобой.
Я вскинула подбородок.
– Я так и планировала с самого начала. Ты будешь грести.
В лесу четырёх времён года я с благодарностью взглянула на тёмное весеннее солнце. От него исходил не настоящий солнечный свет, и его невозможно было перепутать с наземным, но всё-таки это лучше, чем тусклые свечи в замке, – и даже лучше огней в шатре.
Когда я раньше проходила через этот лес, я почти не обращала внимания на тусклый налёт на деревьях и уж точно не задумывалась о том, что это может быть признаком болезни растений. Но чем дальше я отходила от вытоптанной княжнами тропинки – шедший позади Михас скрупулёзно отмечал наш путь отрезками ленты, которые я ему вручила, – тем больше я замечала признаки недуга. Если какие-то деревья падали, на их месте больше ничего не росло. Цветы увядали на стеблях, фрукты гнили на ветках.
Я взяла с собой большую корзину и теперь собирала в неё всё, что представляло хоть какой-то интерес: образцы всех растений, какие только попадались мне на глаза, сморщенные почки и обломанные ветки, высушенные стебли травы; даже вырывала с корнем вянущие цветы. В весеннем лесу я набрала крокусов, нарциссов и гиацинтов. В летнем нашла розы и ирис. В осеннем собрала разноцветные листья деревьев, маленькие белые ягоды растения, напоминающего вечнозелёный кустарник, и даже несколько драгоценных яблок. А с зимних деревьев я собрала серебряные веточки, омелу, падуб и ледяной на ощупь дикий виноград, который сверкал так, как если бы был из стекла.
Чудеса встречались на каждом шагу, и с каждым новым открытием я испытывала прилив радости, которую не всегда могла сдержать. Но каждая моя находка имела свой изъян: абсолютно всё было тронуто либо болезнью, либо увяданием, и я не могла понять причину.
Когда мы выходили из леса с другой стороны, я недоумевала, даже была в растерянности: почему всё вокруг умирает? Почему нигде не зарождается новая, полная энергии жизнь? Лес не сможет существовать, если не будет постоянно обновляться, – если только это не лес, где ничего не растёт, как мне показалось в первый раз. Но здешние растения росли, я своими глазами видела, а потом увядали – это я тоже видела. Лес не застыл во времени, не представлял собой могилу, хоть именно этого и я могла ожидать от подземного мира.
Мы побродили по зимнему лесу, отыскивая тропу, по которой ещё недавно ходили княжны. Я нашла её – а вместе с ней и лестницу, ведущую в их башню.
Точнее, руины лестницы.
Мы с Михасом стояли рядом и смотрели на них.
– Что случилось? – спросила я.
– В ту ночь, когда ты осталась здесь, земля содрогнулась, – сказал Михас.
– Мне снилось, что это произошло, – прошептала я.
– Это был не сон.
Когда мы выходили из замка, наше настроение уже нельзя было назвать бодрым и жизнерадостным, но теперь мы оба чувствовали себя подавленно.
