Эмма Выгодская - Пламя гнева

— Гудар! — сказал солдат.

— Наше поле было рядом с вашим, помнишь, Уссуп?

— Помню, — сказал солдат.

— Помнишь, как тигр днём вдруг выбежал на опушку леса и мы все вместе бежали в дессу, и ваш буйвол сломал ногу… как убивалась тогда твоя мать, Уссуп!..

— Помню! — сказал солдат.

— Она ещё жива. А твоего отца Мамака нет в живых, и твоей жены…

— Стреляй! — крикнул сержант.

— Мой брат? — спросил солдат.

— Твой брат, Ардай, был с нами, — торопясь договаривал Гудар. — И твоя девочка Аймат!.. она молодец, твоя девчонка, она с Ардаем ушла в Лампонг. Там много наших, они ещё борются. Они добьются победы.

— Стреляй! — бешено крикнул сержант.

Уссуп навёл карабин. Он медленно целился в Гудара, земляка, соседа, товарища…

— Не промахнись! — крикнул сержант. — Приказ знаешь? По одному заряду на человека.

Дуло карабина дрогнуло. У солдата тряслись руки, человек раскис, он никуда не годился.

— Давай мне! — рванул сержант у него карабин.

Он медленно поднял дуло, целясь.

— Не промахнись, туван!.. По одному заряду на человека, — усмехаясь, сказал Гудар.

— Молчи! — раздражённо крикнул сержант. Он отвёл дуло и начал целиться снова.

— Курьянг-кирье!.. Немножко левее!.. — сказал Гудар.

— Молчи, жёлтый дьявол!.. — сержант выстрелил.

Он промахнулся. Гудар стоял у своего столба.

— Придётся тебе, туван, истратить ещё один заряд, — сказал Гудар.

— Обойдусь! — крикнул сержант.

Он подбежал и двумя бешеными ударами приклада разбил Гудару голову.

Глава тридцать четвёртая

Книга о пиратах

Гантье, сын хозяина, тихонько взошёл по деревянной лесенке и приложился глазом к щёлке в двери. Чердачный жилец всё писал и писал. Гантье постоял, потом легонько стукнул в дверь. Чердачный жилец всегда просил говорить ему, когда в нижний зал приходят музыканты.

За дверью не ответили. Гантье стукнул ещё раз.

— Менгер Деккер!..

— Войди!

— Менгер Деккер, там внизу музыканты пришли.

Жилец не сразу повернул голову. Он писал, пригнувшись к широкому подоконнику. Подсвечник с огарком свечи стоял у его левой руки. Но жилец не зажигал огня.

На постели, на полу, на табурете — всюду листки, листки, листки…

«Здесь, должно быть, ещё холоднее ночью, когда ветер ударяет о крышу», — подумал Гантье., — Менгер! — смелее сказал Гантье. — Там внизу музыканты пришли.

— Спасибо, Гантье, я сейчас сойду.

Гантье постоял ещё, поёжился.

— Холодно у вас, менгер, — сказал он.

— Очень холодно, Гантье, — сказал жилец.

— Тот ящик с углём уже кончился, менгер?

Жилец не отвечал. Он писал согнувшись.

— Поди вниз, Гантье. Я сейчас приду, — сказал жилец.

Минут пятнадцать спустя он сошёл вниз, без пальто и шарфа, весёлый. Гантье видел это по глазам.

Музыканты устраивались за крайним столом.

— Швабскую! — попросил хозяин.

Музыканты сыграли весёлую.

Жилец сидел за столиком в углу.

Он не стучал по столу, не просил ни кофе, ни пива. Он веселел и отогревался в светлом зале, в тепле, в музыке.

Старик музыкант приложил скрипку к подбородку и заиграл, а мальчик отложил бубен и запел старинную фламандскую песню.

За столиками притихли.

— Ещё! — попросил хозяин.

Мальчик пел новую:

Над рейнскою струёю,Над светлым током волнРаскинулся по склонуСтаринный город Кёльн…

Жилец качал головой в такт песне. Он задумался. Хозяин с участием смотрел на него; он уже привык к тому, что чердачный жилец не спрашивает ни еды, ни пива.

Мы с матушкою жилиНа рейнском берегу…

Жилец подсказывал слова.

— Хорошая песня! — вежливо сказал хозяин. — Вы знаете её?

— Это слова Гейне, поэта Гейне, — сказал жилец.

Музыканты кончили песню. Старик наклонился над столиком и пододвинул к себе кружку с пивом. Мальчик укладывал скрипку в футляр.

«Сейчас он пойдёт по столикам с шапкой», — подумал Гантье и увидел, как вдруг забеспокоился чердачный жилец. Он торопливо ощупал карманы.

Мальчик обходил столики. Серебряные монетки, как улов мелкой рыбы, блестели у него в шапке. Через два столика сидел жилец. Он обвёл присутствующих глазами. И весёлость, и задумчивость — всё пропало. Гантье больно кольнуло в сердце, — такое смущённое и несчастное лицо было у него.

— Менгер Деккер! — Гантье тихонько подбежал к жильцу. — Вот у меня есть!

Он положил у его руки двадцать сантимов.

— Спасибо, Гантье! — сказал жилец.

Он бросил монетку в шапку музыканта.

— Спасибо, Гантье, милый, — сказал он ещё раз. — Сегодня я не мог без музыки.

Гантье слышал, как он что-то невнятно пел, взбегая по своей лестнице.

Попозже вечером Гантье ещё раз поднялся к двери чердачной комнаты.

Жилец зажёг, наконец, свою свечу. Он писал быстро, склонясь над подоконником. Он громко говорил и смеялся, один, сам с собой.

— Жилец сошёл с ума! — Гантье в испуге приник ухом к скважине замка.

«Но довольно, мой добрый Штерн!.. Теперь я, Мультатули, берусь за перо!..

Знайте же все: яванец стонет под гнётом!..

Я буду протестовать!..»

Жилец кричал.

«Сошёл с ума!.. — терзался под дверью Гантье. — Заболел от истощения и холода!..»

— Я буду протестовать против походов и геройских подвигов в борьбе с несчастными людьми, которых насилием принудили к восстанию… в борьбе с жертвами постоянного и подлого разбоя!..

Правда, повстанцы — это бедные, изголодавшиеся люди, а пираты — «почтенные» люди Голландии.

Мне не поверят?

Тогда я переведу свою книгу на те немногие языки, которые я знаю, и на те многие, которым я ещё могу научиться, и я потребую у Европы того, чего не нашёл в Голландии.

И во всех странах мира будут петь песню с припевом:

Между Фрисландией и ШельдойЛежит пиратская страна.

А если и это не поможет?

Тогда я переведу свою книгу на малайский, яванский, сунданский, альфурский, бугинейский, баттайский языки…

И я научу военным напевам тех мучеников, которым я обещал помочь.

Тебе посвящаю я свою книгу, Вильгельм Третий, король владетель прекрасной страны, островной Индии…

Тебя спрашиваю я: такова действительно твоя воля, чтобы тридцать миллионов подданных именем твоим заставляли голодать и терпеть насилие?..

Жилец стонал. Гантье застучал в двери:

— Менгер!.. Что с вами, дорогой менгер?.. Может быть, вы…

Но жилец вдруг поднял мальчика к самому потолку чердака, встряхнул в воздухе и поцеловал.

— Гантье! — сказал жилец. — Я кончил свою книгу!

Глава тридцать пятая

Это ещё рукопись

— Хорошо написано, — сказал менгер Ван-Леннеп.

— Тем более опасно, — возразил менгер Рошуссен.

— Несмотря на ужасный почерк, на бледные разбавленные чернила, на всё увеличивающуюся слабость зрения, я прочитал её в одну ночь!

— Дроогштоппель!.. Это так талантливо!..

— Я так смеялся! — сказал Рошуссен.

— Тем хуже, если талантливо, — хмуро сказал Ван-Леннеп. — Это не рукопись — это бомба, начинённая порохом.

— Пока это рукопись, это ещё никому не приносит вреда.

— Рукопись может стать книгой!..

Оба менгера стояли друг против друга. Они были не похожи друг на друга: Ван-Леннеп — пожилой, в бакенах, с тростью, с лошадиными зубами, в гороховом длиннополом сюртуке старого помещика; Рошуссен — помоложе, гладко бритый, пухлощёкий, в котелке, сдвинутом на ухо, в городском костюме.

— Если эта книга выйдет и получит распространение, — сказал Ван-Леннеп, — позор ляжет на голову нашего короля.

— Если эта книга выйдет, — сказал Рошуссен, — мой табачный контракт в Индонезии может лопнуть.

— Надо принять меры! — сказал Ван-Леннеп.

— Я дам автору приличную сумму денег и попрошу его отказаться от издания.

— А если он не согласится? Он может предложить свою книгу во Франции. Это будет ещё хуже!

Внизу позвонили.

— Вот он идёт!

— Что же вы предлагаете, менгер Ван-Леннеп?

— Начинайте вы. Если у вас не выйдет, тогда я… Я приберёг одну штучку.

— Какую?

Эдвард уже входил. Он был бледен и едва держался на ногах.

За ним прислали через два дня после того, как он оставил свою рукопись для прочтения Ван-Леннепу, известному в Амстердаме покровителю литературы, всеми уважаемому человеку. Прислали для «срочных переговоров».

Эдвард увидел замешательство на лицах обоих менгеров. Ван-Леннеп отошёл к окну. Сердце у Эдварда оборвалось.