Война и мир в отдельно взятой школе - Булат Альфредович Ханов

Они глядели на гладкую пленку воды, на которой не было ничего, кроме отражений и того непонятного предмета цилиндрической формы, плывшего в десятке метров от плота. Из реки показалась маленькая рука, не спеша взяла предмет и увлекла под воду. Тут же река начала мелеть, как ванна, из которой вынули пробку, и пространство накренилось, уходя горизонтом в бездну, и река превратилась в горный поток, узкий и злой, и понесла плот с такой скоростью, что оголенное русло и заросли на берегах слились в одну серую ленту.

* * *

У всех загадочных явлений — снежного человека, лохнесского чудовища, летающих тарелок, левитирующих аскетов и прочего — есть одно общее свойство. Видят их регулярно, однако у очевидцев: а) как назло, нет под рукой никакой фиксирующей аппаратуры; б) аппаратура есть, но в тот самый момент она срабатывает настолько гадко, что выдает какие-то размытые силуэты и пятна. В обоих случаях очевидцы просят поверить им на слово. И так продолжается без малого лет сто.

Цепь досадных недоразумений прервалась на свадебном фотографе Эдуарде Коридорове. В тот день, ясный, не по-осеннему теплый, он снимал бракосочетание потомственного газоэлектросварщика Александра Фердинандовича Гергенрейдера и юной Анжелики, дочери владельца малого предприятия по производству мясных полуфабрикатов «Бабушкин-steak» Николая Федоровича, соответственно, Бабушкина.

Свадьба была многолюдной, уже хорошо подгулявшей, отчего Коридорову стоило трудов собрать всех для общего снимка на фоне целебного источника, слывшего достопримечательностью не только Денисьевского сельсовета, но и всего района. Источник вытекал из большой, увенчанной крышей с кудрявыми наличниками трубы, которая торчала из обрыва на высоте более полутора метров. Эдуард не надеялся, что гости будут ждать «птичку», поэтому выставил на камере высшую скорость съемки — пять кадров в секунду.

Снимая, увидел… Из трубы, будто из пушки, только без звука, вылетели два тела, большое и поменьше, и исчезли в зарослях тальника. (Позднее, отсматривая снятое, Коридоров убедился: феномен запечатлен от начала до конца и в идеальном качестве.) Свадьба, стоявшая к феномену тылом, ничего не видела, она торопилась, начала шумно рассаживаться по машинам, и только в последний момент кто-то под общий хохот крикнул вслед фотографу, рысью устремившемуся к тальниковым зарослям: «Калидор! Давай здесь, все свои».

То, что Эдуард увидел в кустах, поразило его не меньше, чем сам полет: мужчина и девушка спали. Светлая головка девушки лежала на откинутой руке мужчины. Инстинктивно фотограф сделал несколько кадров и шагнул вглубь зарослей…

Но свадьба не хотела ждать, бешено сигналила, выкрикивая его имя… Бабушкин платил щедро, у Коридорова три месяца не было заказов… Сложив дрожащие персты, он перекрестил спящих и зарысил обратно, не обращая внимания на камеру, которая больно била по пузу, а оно у Коридорова было большое, как и все прочее.

Весь остаток дня Эдуард был сосредоточенно молчалив.

* * *

Когда у папы появлялось несколько свободных дней, он усаживал Анечку рядом с собой на диван и, загадочно улыбаясь, спрашивал: «Ну что, поедем куда-нибудь?» Анечка догадывалась, что это «куда-нибудь» находится в Сен-Тропе, Париже, в Дублине или Чефалу, где у Шергиных была вилла, небольшая, но собственная. Впрочем, и многие другие города мира были ей хорошо знакомы; некоторые — настолько, что она могла узнать их с завязанными глазами: по воздуху, звукам и запахам. Но здесь воздух, звуки и запахи были такие, какие она не встречала никогда и нигде, и Анечке вдруг показалось, что она на другой планете, куда более далекой, чем то подземное царство, память о котором была стерта внезапным сном и восстанавливалась медленно, как очень далекое воспоминание. Они шли по пустынному шоссе, сердце ее колотилось при виде горизонта, испещренного странными строениями, а когда перед ней возник белый дорожный знак с чудовищной надписью «Денисьево», ноги обмякли, Анечка вцепилась в рукав отцовского плаща и заплакала:

— Папочка, где мы… папочка, забери меня…

Шергин гладил ее волосы и повторял осипшим голосом:

— Тихо, деточка… тихо… все решим.

Содержимое горизонта ему, в отличие от дочери, было знакомо — хотя бы по студенческой юности — вот ферма, должно быть, заброшенная, вот дом рядом с ней… Однако все остальное оставалось тягостной загадкой. Но пропавшее табло появилось вновь и засветилось одним зеленым словом «вперед», и это немного успокоило его.

На горизонте мерцало несколько огоньков, возник еще один — он приближался…

Свет излучала треснувшая фара скутера «Ямаха», все изработанное, избитое тело которого стонало под тяжестью туши фотографа Коридорова. Дождавшись, пока свадьба разделится на старую и молодую половины — молодая уйдет веселиться дальше, старая останется пить чай, обсуждать виды на урожай и ругать начальство — и снимать станет нечего, Эдуард оседлал скутер и рванул домой. Жил он совсем рядом, в райцентре, то есть в тридцати пяти километрах от Денисьева, поэтому часа через два снимки феномена должны появиться в Сети, и у сельского свадебного фотографа начнется совсем другая жизнь… Но в дороге мысли Коридорова смешались: он понимал, что феномен весь в его власти, никто не может опередить его, и мир не перевернется, если удивится чуть позже… К тому же феномен потребует объяснений… И еще… там, в тальнике, живые люди — так спокойно и глубоко дышат только живые и спящие… Может, они переломались? Может, их нашел кто-то другой? А может…

Коридоров развернулся на полпути, угодив колесом в глубокую лужу, и вот теперь он стоял перед ними. Вид человека незнакомого, но несомненно живого и совсем нестрашного, его первые слова — «вот они, красавцы» — не только успокоили Аню: она обрадовалась, как радуется заблудившийся в лесу, услышав далекий человеческий голос.

Разговор ее отца с Эдуардом — он сразу представился — походил на беседу здорового с душевнобольным. Здоровым, разумеется, был бородатый толстяк. Шергин долго объяснял ему, кто он, перечисляя все свои должности, рассказывал о зданиях, которые строил, а толстяк слушал его с сострадательным вниманием и терпением — так вежливый человек выслушивает тихого идиота. Документов у них не было, телефонов тоже, одежда успела просохнуть, но выгладиться не успела…

— Где мы? — спросил Шергин.

Толстяк с тем же скорбным выражением на лице продиктовал регион, район — местность находилась в двух тысячах километров от МКАД.

Потом он достал из кофра камеру и показал Шергину то, что снял, и долго, взыскующе глядел на него. Шергин замолк и будто оцепенел, сказал только:

— Ничего не помню. Ничего.

— М-да, — вздохнул фотограф, спрятал камеру в кофр, шумно принюхался — вроде того… тверёзые.

Внутри