Самуэлла Фингарет - Богат и славен город Москва

– С той поры пятнадцать лет минуло. Ныне Витовт не о родстве помышляет, хочет свои владения расширить за счёт наших земель. Его опередить надобно.

– Что ты, государь! Все силы потребуются против Орды. Сам говорил, что надлежит порвать ордынские цепи.

– Для того и надо обезопасить Литву, чтобы руки у нас были развязаны. Витовт хитёр: сперва – Смоленск, теперь Новгороду угрожает, мыслит через них к Москве подобраться.

Князь прочертил на карте стрелками путь воображаемого похода литовских войск.

Красные стрелки выглядели убедительно.

– Твоя правда, государь, – сказал, глядя на карту, Иван Кошка. – Литва сосед опасный. Только враз не совладаешь.

– На то и нет расчёта. Главное сейчас – Витовта опередить и показать, что Москва его не боится.

– Кого ж из князей или воевод ты надумал поставить во главе войска? Сам ты здесь нужен. Дядя твой Владимир Андреевич да братья – оплот против Орды. Кого же?

– Потрудись, Иван, дойти до Думной палаты – бояре моего выхода заждались, верно. Скажи им, что через малое время буду, и меж делом шепни Холмскому, пусть пожалует. Да смотри, чтоб никто не приметил, – добавил Василий Дмитриевич в тот момент, когда немой Капьтагай растворял перед казначеем дверь.

Юрий Холмский прийти не замедлил.

– Здравствуй, гость дорогой, – приветствовал его великий князь. – По лицу угадываю, что ты в добром расположении.

– Хорошие вести получил, государь, и от княгини, и от меньшой сестрицы. Особливо рад за сестрицу. Бежала она из Твери.

Слышал о том, да не успел сказать, опоздал, значит.

– Опоздал, государь. Сестрица уже в Переяславле.

– Счастлив ты, Юрий Всеволодович, в семье.

– Счастлив? – Тонкие брови Юрия Холмского сдвинулись, обозначив на лбу продольные складки. – Счастья мне не будет, пока не возверну отчий удел. И то подумываю, не попроситься ли к Едигею в воеводы, а то, что я за князь: ни вотчины, ни дружины.

Холмский с вызовом посмотрел на Василия Дмитриевича. Помощь против Твери была обещана чуть ли не год назад. За это время Юрий Всеволодович успел побывать во Владимире, Переяславле, снова вернуться в Москву, а дело его не продвинулось.

Василий Дмитриевич тяжело вздохнул.

– Ох, Юрий Всеволодович, от души хотел бы помочь, да Литва вяжет руки. Побей Литву, в тот же час займёмся твоей усобицей.

Юрий Холмский дёрнул плечом: ишь что придумал хитрый Московский князь. После Орды Литва считалась самым грозным соседом.

– Не с голыми руками посылаю, – продолжал говорить Василий Дмитриевич, словно и не заметил недовольства своего собеседника. – Ты печалился, что не имеешь дружины, а я даю под твоё начало отборные полки. Главная ж сила в том будет, что Витовта ты застанешь врасплох. Кроме тебя, меня и его, – Василий Дмитриевич кивнул в сторону Ивана Кошки, – ни одна живая душа не проведает о походе. Берёшься ли, князь?

Василий Дмитриевич в упор посмотрел на Холмского.

– Согласен, – ответил тот, выдержав взгляд. – Давай полки, государь.

– Вот и ладно. Меньшего от тебя не ждал. О семье не печалься. Как выделил я Переяславль твоему двоюродному брату в кормление, так и будет.

– Спасибо, государь. Если случится со мной что, не оставь супругу с сестрицей своей милостью.

Юрий Всеволодович вышел.

– Премного-мудрости у тебя, государь! – воскликнул Иван Кошка. – Одной стрелой ты двух зайцев сразил. Холмского от Орды отвёл, чтоб не мутил нам дела. Это первое. Против Литвы не московского воеводу поставил, а стороннего. Это второе.

Василий Дмитриевич ничего не ответил, лишь усмешка мелькнула на его лице.

ГЛАВА 13

Пантюшка становится живописцем

Разум живописца учится правдиво передавать всё окружающее и мысленно изображает всё виденное в своём сердце.

Вечером, набегавшись по Москве в поисках Устиньки, Пантюшка вернулся в келью. Больше идти было некуда.

– Не нашёл, – сказал он Андрею, опускаясь на лавку. – Теперь у меня никого не осталось. Мать ордынцы убили. Отец неволи не перенёс. Устинька неизвестно куда пропала.

Андрей посмотрел на Пантюшку долгим и добрым взглядом. Ему было жаль своего найдёныша.

– Поешь, подкрепи силы, – сказал он. Эти простые слова произнесены были так участливо, что Пантюшка взял в руки поставленную перед ним кружку и ломоть хлеба.

– Мы с отцом Даниилом думали и решили, – продолжал Андрей. – К краскам приучен ты с малых лет, – значит, быть тебе живописцем. Если не воспротивишься, сам примусь обучать тебя всем живописным хитростям.

Пантюшка словно живой воды хлебнул, а не коровьего молока, даже веснушки порозовели.

– Спасибо. Я и мечтать о таком не смел, – прошептал он радостно.

Наутро, чуть свет, Пантюшка с Андреем отправились в Кремль.

Как и все, кто жил в стольном городе, Пантюшка много слышал о Феофане, но работу его увидел впервые. Когда взору открылись воины, с лицами, иссеченными бликами белого света, он почувствовал то, что не раз испытывал в детстве, взобравшись на башню Рязанского детинца: страх и радость одновременно. От высоты подгибались ноги. Зато казалось, что стоит взмахнуть руками, как они понесут тебя, словно крылья, выше башни, выше собора – в синее-синее небо.

Пантюшка обернулся к Андрею. Но Андрея не оказалось рядом. Сам того не заметив, Пантюшка простоял за спиной Феофана долгое время. Смутившись, он поспешил к месту работы учителя. Здесь его взору открылись фигуры, исполненные торжественной красоты и покоя. Что лучше? На чью работу смотреть раньше? Кому отдать предпочтение: Андрею или Феофану? Пантюшке захотелось как можно скорее самому взяться за кисть, узнать, на что он способен сам.

– Брат, – окликнул Андрей проходившего мимо Савву, отпущенного из Андроньева монастыря для работы в Благовещенской церкви, – как начнёшь делать припорох, приспособь Пантюшу к работе.

– Вот и кстати, – обрадовался Савва. – В помощнике как раз нужда появилась. Ступай, Пантюша, за мной.

Вслед за Саввой Пантюшка взобрался на высокий помост к самому куполу. Стенописание всегда начинали сверху. Если б наоборот, то краска и грязная вода могли залить росписи, сделанные внизу.

– Держи припорох, расправляй.

Савва протянул Пантюшке край большого листа с крылатой фигурой, начертанной углем. По углю прошлась игла или шило. Точки искололи весь контур.

Савва с Пантюшкой приложили лист к олевкашенной стене. Савва внимательно поглядел, ровно ли приложил, потом взял в руки мешочек с толчёным углем и стал протирать им дырочки, припорашивать.

Когда припорох отняли, на свежем левкасе остался яркий, обведённый чёрными точками контур крылатой фигуры.

– Понял? – спросил Савва, сворачивая лист.

– Понял, – ответил Пантюшка, – краски накладывать надо быстро, пока левкас не просох. Знаменку делать долго. Живописец её на листе сделал, мы припорошили. Теперь он может расписывать.

– Понятливый. И руку имеешь твёрдую. С таким учителем, как Андрей, скоро и сам будешь работать.

– Это когда ещё!

– А хотелось бы?

– Очень.

После того как часозвоня отбила пять раз, Феофан сложил кисти и, попрощавшись, ушёл. За ним стали собираться все остальные.

– Побегу в Земский приказ, вдруг об Устиньке стало известно, – сказал Андрею Пантюшка.

– Я тебя сопровожу.

Земский дьяк, увидев мальчонку, тут же хотел его выгнать, да чернеца, пришедшего вместе с мальчонкой, посовестился. Глаза чернец имел особенные.

– Рано пожаловал, парень, наведайся дня через три, – буркнул дьяк и сразу уставился в берестяную грамоту. Не понравилось ему встречаться с пристальным взглядом светло-прозрачных глаз чернеца.

– Он бы погнал меня, если б не ты, – сказал Пантюшка Андрею, когда они вышли на площадь. – Пропасть бы мне без тебя. Во всей Москве, кроме тебя, у меня никого нет.

В Москве Пантюшка не затерялся бы, не умер с голоду. Любой гончар взял бы его в помощники. Но разве дело лишь в этом? Тоска бы его заела, если б не начал он обучаться художеству.

Вечером, при свете лучин, заправленных в светец, Андрей и Пантюшка раскрывали листы с «образцами» древних прославленных икон. Пантюшка учился переводить на бумагу выбранный Андреем «образец»: богоматерь с выразительно удлинённым лицом или седобородый старец, помещённый в ровно очерченный круг. В Подлиннике фигура старца имела толкование: «Знай, старец в царском венце означает космос. Круг – есть вечность».

Пантюшке долго не удавалось сделать круг правильным. Ещё труднее было очертить лицо богоматери ровным овалом.

– Линия, коей очерчиваешь лицо или фигуру, должна быть подобна тонкому гибкому стеблю, гнуться, но не ломаться, – говорил Андрей, исправляя неровности и углы, допущенные Пантюшкой. – Рисунок-знаменка является основой всего. Как ознаменуешь, такову и живопись сотворишь.