Прядильщица Снов - Тория Кардело

Аля покачала головой, не зная, смеяться или плакать.

— Это был несчастный случай. Я просто задумалась о своём и не посмотрела по сторонам. Вы тут совершенно ни при чём.

— Всё равно, — настаивала Настя. — Мы вели себя отвратительно. И… мы хотим, чтобы ты знала, что так больше не будет.

Аля смотрела на них и ощущала странную лёгкость. Раньше дружба с ними была недосягаемой мечтой, а теперь…

— Всё хорошо, — она улыбнулась. — Я никогда не держала на вас зла.

Это была правда. Не из благородства или святости. Просто в свете того, что она пережила, все школьные обиды казались такими мелкими, такими незначительными.

— Правда? — недоверчиво переспросила Ира.

— Правда, — Аля кивнула. — Никаких обид и претензий.

Они облегченно улыбнулись и вместе вошли в класс, где уже собирались ученики. Аля ощущала на себе десятки взглядов — любопытных, обеспокоенных, изучающих. Но страха не было.

Разве могли они сделать или сказать что-то страшнее уже пережитого ею?

И всё же… По мере того, как она подходила к своей парте во втором ряду, странное чувство пустоты внутри усиливалось. Не просто пустота — ощущение потери, словно она должна была увидеть что-то или кого-то, но этого не произошло.

Через десять минут в класс вошла Мария Сергеевна, и урок начался. Учительница говорила о декабристах, о неизбежности перемен и цене идей, пока на улице медленно вился снег. Аля сидела за своей партой, но внимание то и дело ускользало в одну точку — через проход, в сторону парты у окна.

Там, где будто бы должен был сидеть кто-то ещё.

Она не могла избавиться от ощущения, что чего-то не хватает. Вернее — кого-то.

«Там кто-то должен сидеть. Кто-то важный. Но кто?»

Образ ускользал, расплывался, как краски на мокрой бумаге, но само чувство присутствия-отсутствия было невыносимо реальным.

Звонок прозвенел неожиданно громко, вырывая Алю из задумчивости. Ученики зашевелились, собирая вещи, переговариваясь.

— Настя, — Аля догнала её у двери. — Можно вопрос?

— Конечно, — та улыбнулась, всё ещё непривычно дружелюбная.

— Кто сидит за той партой? — Аля кивнула на пустое место, которое не давало ей покоя весь урок.

Настя нахмурилась, проследив за её взглядом.

— Там? Никто, — она пожала плечами. — Эта парта пустует с начала года. А что?

— Правда? — Аля почувствовала, как сердце стучит где-то в горле. — А мне казалось, что кто-то там сидел до того, как я… попала в больницу.

Настя покачала головой.

— Нет, там никого не было, — она внимательно посмотрела на Алю. — Ты в порядке? Может, всё-таки стоило ещё побыть дома?

— Нет-нет, всё хорошо, — Аля постаралась улыбнуться. — Наверное, немного забылась в больнице. Все эти травмы, лекарства…

— Понимаю, — Настя сочувственно сжала её плечо. — Не торопись, восстанавливайся. Если нужна будет помощь с конспектами или домашкой — обращайся.

— Спасибо, — Аля кивнула, чувствуя благодарность, но не находя в себе сил продолжать разговор.

Она смотрела на пустую парту, ощущая, как пустота внутри неё растёт, сливаясь с этим пустым пространством. Там кто-то был. Кто-то, кого она забыла. Кто-то, кто имел значение.

Но кто?

Память играет злые шутки после комы. Но почему тогда это чувство — такое явное, такое настойчивое? Словно фантомная боль по ампутированной части души.

* * *

В тот день Аля шла домой под мелким, колючим ноябрьским снегом. Он таял на ресницах, холодил щёки. Город казался серым, притихшим под белым покрывалом. И тоска, дремавшая внутри, вдруг поднялась с новой силой. Не прежняя, мутная, связанная с отражением в зеркале или одиночеством. Эта была другой — светлой, прозрачной, почти возвышенной. Тоска по чему-то неуловимо прекрасному и утраченному, от которой болело сердце. По полю, залитому солнцем? По полёту сквозь туман? Или по кому-то, кто должен был сидеть за пустой партой? Она не знала. И эта неизвестность была самой мучительной и одновременно самой красивой частью странной меланхолии. Как тихая музыка, звучащая только для неё.

Она проходила мимо детской площадки, где мамы катали детей на санках, мимо старушек на лавочке, укутанных в пуховые платки, мимо целующейся пары у подъезда — и каждая сцена отзывалась в сердце поэтичной грустью. Мир вокруг казался странно красивым в своей обыденности, в своём несовершенстве.

Снежинки падали беззвучно, словно время замедлилось. Аля подставила ладонь, наблюдая, как на ней тают ледяные кристаллы, превращаясь в капли воды. Эфемерные, прекрасные в своей недолговечности. Как и жизнь. Как и память.

«Светлая меланхолия — эта дрожь бытия, когда хочется плакать и улыбаться одновременно. И только в такие моменты, когда можно по-настоящему быть собой, рождается ощущение чуда».

* * *

Дома она первым делом прошла в ванную. Горячая вода постепенно возвращала онемевшим от холода пальцам чувствительность. Она умылась, стерев с лица следы мороза и усталости, и подняла глаза на своё отражение.

Увидела себя — рыжеволосую девушку с широким носом, тяжёлыми веками и полными щеками. С россыпью веснушек на бледной коже и трещинкой на нижней губе. И впервые в жизни не отвернулась от зеркала с отвращением. Улыбнулась своему отражению — искренне, тепло, с любовью.

— Ты у меня самая лучшая, самая любимая, самая красивая девочка, — прошептала она, вспоминая слова бабушки.

И на этот раз поверила им.

Аля отвернулась, и её взгляд зацепился за необычный отблеск на сушащемся белье. Она подошла, проводя рукой по засохшим футболкам, и наткнулась на золотистый шёлковый шарф с надписью «Тянись к звездам даже во снах» на английском языке. Он был тонким, будто сотканным из лучей закатного солнца, но его красота казалась болезненно неуместной среди повседневных вещей.

Аля медленно сняла шарф с перекладины. Он пах странно — в шелк вцепился запах дешёвого хозяйственного мыла и чего-то едкого, медицинского. Этот резкий, тревожный аромат тут же пробудил в теле дрожь. Возникло ощущение, будто вся суть её личности на миг скользнула в тень. Она провела кончиками пальцев по шелку, предаваясь болезненной тоске: шарф казался страшно знакомым, но связать его с чем-то из памяти она не могла.

— Интересно, откуда он у меня? — вслух спросила Аля, но комната ответила тишиной.

И тут же, как вспышка, её посетило желание рисовать. Неожиданное, сильное, непреодолимое. Словно внутри разлилось что-то тёплое, золотистое, как этот шарф, и требовало выхода. Это было не просто желание, а почти физическая необходимость — будто кто-то невидимый крутанул веретено внутри груди, задав новый ритм, который вёл её к мольберту.

Аля бережно сложила шарф и понесла его с собой в комнату, осознавая, что лишь прикосновение к краскам, к холсту сможет на время