Проклятие двенадцати сестер - Мэри Хаскелл
Я резко развернулась и пошла разыскивать Дидину.
Глава 9
Проверив в кухнях и уборных, я пошла искать Дидину в западной башне, где её мама спала мёртвым сном, а бабушка присматривала за спящими.
Поднимаясь по лестнице, я всё время прислушивалась к себе, не становится ли мне плохо от воды из малого колодца, но… ничего. В животе поселилось слабое неприятное ощущение, но это потому, что я волновалась за Дидину и не знала, что помешало ей вернуться днём в травную.
Когда я открыла дверь в зал спящих, мои худшие страхи подтвердились: Дидина плакала в объятиях госпожи Адины.
У меня пересохло в горле.
– Что-то… что-то с твоей мамой? – спросила я.
Адина покрасневшими глазами печально посмотрела на меня поверх покрытой шарфом головы Дидины:
– Да. Моя дочь… угасает.
Я тяжело опустилась на табурет и молча посмотрела на свою напарницу.
– Прости, – прошептала я. Я не могла даже представить, что бы я делала, если бы папа лежал вот так передо мной, поражённый проклятием, а уж тем более если бы он умирал у меня на глазах. Мы не так уж хорошо ладили – он слишком легко верил всему дурному обо мне, – но кроме него у меня никого не было, и он сделал для меня больше, чем большинство отцов для своих детей.
– Бабушка, ведь у тебя должно быть какое-нибудь средство, – сказала Дидина.
Адина беспомощно смотрела на внучку. Мы все знали, что никаких средств нет. Мы с Адиной раньше говорили об этом. Когда кто-то из спящих начинал угасать, от него за считаные недели оставались кожа и кости, и потом он… умирал.
Адина попросила нас помочь ей со спящими. Мы их помыли, покормили, подвигали их руками и ногами и проверили, чтобы на них не было язв, вшей и блох.
Я ходила от одного к другому в давящей тишине, мысленно ругая себя за эгоизм и обещая, что буду стараться лучше: я ведь с головой погрузилась в загадку проклятия, думая только о возможности получить награду и дальнейших перспективах, и даже не подумала выяснить, с чем мы на самом деле столкнулись.
– Прости меня, – повторила я, глядя, как Дидина своими сильными руками осторожно расчёсывает матери волосы.
– Простить за что? – спросила она. – Не ты виновата, что она в таком состоянии. И все остальные здесь. Это началось задолго до твоего приезда.
Я печально улыбнулась:
– Если бы моя мама была жива и просто спала, я бы сделала всё возможное и невозможное, чтобы разбудить её.
– Если бы ты знала, что нужно сделать, – холодно ответила Дидина, и я поняла, что мои слова прозвучали так, словно я упрекала её за недостаток усердия.
– Нет-нет, я не то имела в виду. Я хотела сказать… спасибо, что была так добра ко мне, Дидина.
Ледяной гнев на её лице сменился недоумением:
– Ты о чём? Я не… я не очень-то была добра к тебе, Ревекка.
– Да, не очень, но… Я бы захотела отлупить глупую девчонку, решившую, что награда важнее моей матери, пусть ненадолго, но точно бы захотелось – это самое важное в жизни.
Взгляд Дидины потеплел:
– Ревекка, но ведь ты действительно пыталась разбудить спящих. Я… спасибо тебе за всё.
Я кивнула:
– А тебе спасибо за то, что не отлупила меня за мою глупость.
Я осталась с ними до тех пор, пока спящие не прокричали на закате своё «Не уходите!», а потом отвела Дидину на чердак над травной, где мы спали. Чтобы она быстрее заснула, я приготовила ей чай с валерианой, а сама ещё несколько часов просидела над «Книгой простой медицины»: вдруг святая Хильдегарда совершила чудо и оставила на страницах справочника рецепт лекарства.
Когда я наконец легла спать, мне приснился сон.
Я шла по дороге через широкое засеянное поле, солнце грело мне плечи. Дорога шла в гору, но очень плавно, не резко. Ноги сами несли меня вперёд: на вершине находилось что-то, что мне нужно увидеть, о чём мне необходимо узнать.
Я подошла к потрескавшимся воротам большого дворца, высеченного из какого-то неизвестного мне сияющего камня. Всё здание уже обратилось в руины, уцелела лишь одна арка. На замковом камне было высечено лицо человека, спящего неспокойным сном.
Я остановилась, чтобы рассмотреть его получше, и тут каменные глаза открылись.
Всюду руины. Как напоминание, что вечность существует.
Я проснулась от стука крови в висках.
Я встала рано: заснуть после такого сна я уже не могла, а ворочаться и будить Дидину не хотела. Я зажгла свечу и принялась переписывать список растений, наделяющих невидимостью, на малюсенький обрывок тонкого пергамента, потом скрутила его в плотную трубочку и заткнула за ухо под чепец. Может, от него будет больше толку, если я стану держать его поближе к голове. Да и изучать список в свободное время мне тоже не повредит.
На рассвете я вышла в сад, чтобы вдохнуть утренние запахи, и вскоре на моих голых ногах заблестели капли прохладной росы. В монастыре меня всегда будили спозаранку на утреннюю молитву, но я ни разу не видела восход солнца – до тех пор, пока папа не забрал меня. Попав в ученики к монаху, я думала, что мне снова придётся выдерживать ночные бдения, но зыбкое религиозное чувство брата Космина не требовало молитв даже накануне праздника в честь какого-нибудь значимого святого.
Я набрала полные горсти мяты и пижмы и уже направлялась в сторону купальни, когда увидела, как рядом с малым колодцем мелькнуло что-то красно-чёрное. Я резко обернулась, и передо мной предстал Фрумос – загадочный человек, которого я встретила в лесу. Он был не так красив, каким тогда показался, и моложе, чем я думала.
– Ученица травника, – медленно произнёс он. – Напомнишь своё имя?
Я постаралась не обидеться на то, что он не запомнил моего имени, в то время как я помнила о нём абсолютно всё: начиная с уродливых застёжек из кабаньих клыков и заканчивая тем, что глаза у него улыбались чаще, чем губы.
– Если вы его забыли, – сказала я, – то напоминать вам его я не буду.
Он прищурился:
– Я думал, ты ещё не в том возрасте, чтобы быть такой жеманницей.
Я пожала плечами и окинула его взглядом. Он был в той же самой одежде, что и в прошлую нашу встречу. У него что, нет другого платья? Единственный парадный костюм наводил на мысли о
