По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин
Наконец вскипел чайник и поспела овсяная каша. Артамон Назарович вынул из мешка сало, ржаные налевушки с подливой из картофеля, стопку шанег и сдобные овсяные колобки. Бросив в чайник заварку, он подал Артему деревянную ложку:
— Отведай-ка кашицы, она скусная, с салом. Ну, со господом!
Поглубже зачерпнув в котелке, Артем поднес ко рту ложку с кашей и замотал головой.
— Экой ты нескладной, — укоризненно сказал лесник. — Разве не видел, что кашицу-то я только что с огня снял?
— Видел, — еле ворочая языком, сказал Артем.
— А коль видел, так зачем полную ложку в рот потянул? Эх ты, молодость. А еще на такое дело идешь...
Артем даже ложку опустил, пораженный словами лесника. «Да, да, конечно, что же это такое, с кашей и то справиться не умею». Но тотчас же рассмеялся и, хотя во рту все горело, принялся за еду.
— Да больно уж есть хотелось, — еле выговорил он. — Заторопился...
— Заторопился, — передразнил его лесник.
Закончив есть, Артем отложил ложку в сторону.
— Наелся?
— Наелся, — грустно ответил Артем. — Не так уж наелся, сколько обжегся.
— Ничего, паря! Шевели языком, скорее пройдет, — лесник насмешливо толкнул Артема. — Ну, вставай. Костер пока затопчи, а я котел помою. Сидеть хватит... Слышишь?..
Вскоре они уже снова шагали по лесу. Чащоба изменилась. Пожухлая трава и желтые, высохшие папоротники исчезли, зеленые мхи сменились темно-бурыми. Артамон Назарович подождал отставшего Артема и предупредил:
— Ты за мной иди, в стороны не сворачивай. Места пошли гиблые, торфяник. Под ногами, чуешь, зыбко, но ты не бойся, это ничего. До настоящего-то болота еще с десяток верст будет. Вот там мы по колено в воде пойдем.
Теперь Артем старался не отставать от лесника. Однако тот и сам пошел медленнее, и следы его были заметны на кочках, обсыпанных красными ягодами клюквы. Артем становился на эти следы, настороженно высматривал их, боясь на ходу поднимать глаза. Он уже давно перестал ориентироваться в этой глухомани, но Артамон Назарович шагал уверенно, заражая этой уверенностью Артема.
Изредка проводник показывал рукой на зеленые «окна» — они, словно огромные проплешины, выделялись среди бурого мха. Это была трясина, огромная, страшная — стоило оступиться, и все — засосет, смерть!
В лесу быстро темнело, и Артем все больше и больше горбился, разглядывая след проводника. А тот вроде бы и не замечал сумерек. Но вот он остановился, почесал подбородок и виноватым голосом сказал:
— Леса наши дремучие, болота такие топкие, что нипочем не пройдешь. И народ наш тоже серый в этой чащобе живет. Света, жизни настоящей еще никто не видел. Недаром про нас говорят: «Вологодские в трех соснах заблудились». А ведь и всяк заблудится, коли сосна от сосны верст за сто, а меж этими соснами болота да ели. Сосна — она сухое место любит, а в здешних местах все болотина больше.
Артем внимательно посмотрел на проводника.
— Так вот, немало в наших местах скитов раскольничьих есть. Ты слышал ли про скиты-то?
— Слышал, — угрюмо ответил Артем. — Слышал от одного монаха в монастыре.
— А верно, и сейчас не знаешь, что попасть туда трудно. Только свой человек по тайным зарубкам на деревьях, таким, что чужому они и невдомек, через болото к ним перебраться может.
Лесник часто поглядывал на деревья. У одной разлапистой ели с двумя затесанными зарубками, на которых блестели капли янтарной смолы, он остановился.
— Придется нам, паря, в скит завернуть. Заночевать там. Думал я эту болотину сегодня проскочить, да не вышло. А ночью через нее не пройдем, утопнем. Так что хошь не хошь, а надо свернуть, тут недалече.
— Не велено, Артамон Назарович, на люди показываться.
— Верно! Однако скитские нам не страшны. Ведь никто из них дальше скита не ходит, даже дороги не знает. Только наставник староверческий, поп ихний иначе говоря, Гогин его фамилия, два-три раза в году на селе показывается. Ходит он с батраком Чоминым, закупают припасы. Они вот доходят до этого места. Здесь делают волокуши, кладут на них свою поклажу и волокут до скита. А волокуши они так делают: нарубят мелких деревьев, свяжут их за комли, а на верхушки, которые не затонут, груз кладут. Вот это и есть волок. А знаешь ли ты, что волоком у нас лес зовут и что от слова «волок» название города Вологды произошло?
В лесу стало совсем темно, и проводник каким-то особым, только ему присущим чутьем, находил дорогу. Артем шел как слепой, почти наступая на ноги леснику. А тот продолжал:
— Гогин этот, поп-то, чисто паук в скиту. Он посильней любого нашего мироеда-кулака будет. Одно его слово здесь закон.
Среди редких деревьев на фоне темно-серого неба наконец начал вырисовываться холм, густо поросший соснами. Ветер донес горьковато-сладкий запах жилья. Это и был скит.
— Ты, паря, осторожным будь. Порядки у нас строгие. Народ они дикий. Никто из них далее своего скита не бывал. Не терпят табаку, любят чистоту в избе и в одежде, посуда у каждого своя и, боже упаси, если кто посторонний к ней притронулся. Она сразу считается поганой, «обмирщенной», и ее тогда выбрасывают. Вечерами, когда в молитвенном доме никого нет, бабы ихние собираются по избам, прядут куделю и поют духовные стихи. Во всем законы у них жестокие. Этот Гогин постороннего человека из скита живым ни за что не выпустит. Да скит нигде в поселенных списках и не числится. Налогов они не платят, повинностей не несут. Гогин-то, как смерти, боится, как бы в скит мирская власть не заглянула. Для него это сущая смерть.
Артем с сомнением спросил:
— А как же вы, Артамон Назарович, не боитесь в скит заходить?
— Я-то? Я не боюсь. Гогин кажинный раз в моей лесной сторожке на постой встает, когда на село приходит. Он меня хорошо знает и уважает.
Путники поднимались по склону холма. Над головами тревожно гудели сосны. Землю устилала хвоя, пахло смолой, и не верилось, что кругом этого острова простирается страшное болото. Деревья расступились, и Артем разглядел соломенные крыши изб, венцы, срубленные из толстенных, почти в обхват, бревен.
— Мы сейчас зайдем к самому Гогину. Я тебя за своего батрака
