Анатолий Мошковский - Трава и солнце

А зачем ему эта амфора? Достали с таким трудом, измучились, а много от нее толку? А сколько было вокруг нее болтовни! И Федор Михайлович ему понадобился зачем-то. Мужик-то он ничего, в танке горел под Кенигсбергом, плавает хорошо и знает много разных историй. Но ведь взрослые в душе не считают мальчишек за людей и при первом же удобном случае продают их. И он, Федор Михайлович, сделай что-нибудь не по нему, накапает на них директору…

Как все-таки проучить Мишку с его болтологией? Ребята — они послушные, их можно натаскать, как охотничьих щенят, и для начала прогуляться по совхозным виноградникам, а заодно и пошарить по сараям с сохнущим чаем — его можно неплохо загнать!

Илька давно бы сверг Мишку, выгнал в шею или разжаловал в рядовые, если бы не этот мыс…

Ох, мыс! Лучше и не думать о нем.

Как могут относиться к Ильке ребята, если он не в силах пробраться на мыс? И почему Мишка ни разу не сковырнулся со стены носом в море? Почему не грохнулись вниз Катран с Костей и Толяном? Почему они благополучно пробегают по стене, а он, Илька, куда более умный, ловкий и смелый, в который уже раз едва не сковырнулся и не грохнулся в воду? Полпути проходит — ничего, но потом темнеет в глазах, стена шатается и падает на него, и он едва удерживается на ногах и пятится назад… И все, даже этот сопляк Васька, видят его позор и ликуют!..

Он должен пройти и пройдет!

И все будут слушаться каждого его слова. И этому совсем не помешает, если в его кармане всегда будут позвякивать деньжата. Скажем, зной, безветрие, жажда. Они проходят возле палатки с разными напитками. Почему бы ему когда-нибудь не остановиться и не взять на всех одну-две бутылки ледяного яблочного лимонада и не распить? А когда-нибудь можно разориться и на мороженое, которое они так любят: «Налетайте, лижите, разве жалко?»

Ну и тому подобное.

Отец все не подходил к нему. Не замечал или нарочно?

По просьбе Ильки один официант шепнул отцу, и тот наконец подошел.

— Нужно четыре, — сухо сказал Илька, отозвав отца к каменному желобу во дворике, по которому во время дождей стекала вдоль стенки вода.

— Ого! — сказал отец. Его узкое, досиня выбритое лицо со щепоткой черных усиков под носом враз утратило живость. — Ты просишь все больше и больше.

Но Илька по опыту знал, что с отцом нужно мало говорить и ничего не объяснять. И говорить с каменным лицом. Тогда он даст все, что просишь. Конечно, надо знать меру.

— Не прибедняйся, — сказал Илька.

Отец даже слегка возмутился:

— Ты думаешь, я много получаю? Ведь и делиться приходится.

— Отец, только четыре, — повторил Илька. — Срочно нужны.

— Нет, столько не могу… Два с полтиной, в крайнем случае трешку…

— Официант! — крикнули от столиков.

— Меня зовут. Вот три, — засуетился отец.

— Не нужно, — холодно произнес Илька. — Я подожду.

— Больше не смогу.

— Дашь, — сказал Илька, глядя в гибкую спину убегающего отца.

Илька этого не хотел, но когда отец опять подошел к нему, пришлось пустить в ход последнее. Он сказал:

— Я ведь могу кое-что рассказать матери о твоих поездках с приятелями к водопаду.

— На, и отстань! — Отец, спрятав руку за спину, чтобы никто из сослуживцев не заметил, ловким движением сунул ему в ладонь две бумажки и побежал за подносом.

Глава 13

ПЕЛАГЕЯ

Одик с сестрой возвращались домой.

У калитки стоял Виталик с тремя незнакомыми мальчиками. Наконец-то!

А то можно было подумать, что, кроме индюков, ему и дружить не с кем. Мальчики о чем-то говорили. Они были чисто одеты, аккуратно причесаны и с вежливыми глазами.

— Привет, — сказал Одик, направляясь к калитке.

Мальчики уступили им дорогу и сразу замолкли.

— Приходите еще, — услышал Одик за спиной. — Я вам не то покажу…

Не успел Одик с сестрой дойти по дорожке до дому, как Виталик догнал их.

— Гости были? — спросил Одик.

— Да… Очень хорошие мальчики. Видел Сережу Рукавицына? Он в панамке и вышитой рубашке. Его папа директор «Горняка».

— А что это?

— Ну и память у тебя! Ведь говорил же, есть такой дом отдыха, и они большие друзья с моим папой.

— А-а, — сказал Одик. — А кто другие ребята?

— Разные… Папа Вити работает в городском… — И вдруг, подумав о чем-то другом, Виталик спросил: — А вы что, дружите с ними?

— С кем? — спросил Одик.

— Да с этими… Они на всех тут наводят страх… Мы с папой ненавидим их.

— Значит, это другие, — сказал Одик. — Мои знакомые искали амфору в бухте.

— И ты им веришь? — Виталик с жалостью посмотрел на него, склонил голову и почесал плечом ухо.

— Я сам видел. Они все время ныряли и достали ее, а сегодня носили в музей. — О том, как их приняли в музее, он умолчал.

— Делать им больше нечего, — сказал Виталик. — Бездельники. Нахалы.

Одик перевел разговор на другое. Он до сих пор, признаться, не мог до конца понять, почему Виталик и все его семейство так не любят мальчишек. Он снова решил позвать его к морю. Виталик сказал, что сходить он не против, надо только дождаться механика из телеателье: иногда на экране телевизора прыгает изображение.

— А Пелагея ведь дома.

Виталик посмотрел на него как на недоразвитого.

— Доверься ей! Вечно испортит все и напутает.

— Но она ведь старенькая уже.

— Много ты знаешь! Пятьдесят три — разве это старость?

Одик поразился: ей пятьдесят три? А он думал — семьдесят, не меньше!

— Отлынивает от работ: таких больше нет в папином семействе.

— А она что, ваша родственница?

— Немножко. — Виталик замялся. — По папиной линии.

— Кем же она приходится папе?

— Сестра… Только ты не думай — у них ничего общего нет… Папа энергичный и умный, а она… — Он вдруг словно прикусил язык: из-под черешен вынырнула Пелагея в неизменном белом платочке и длинном, до земли, темном грязном платье; лицо у Виталика сразу застыло. — Тебя кто звал? Подслушиваешь все?

Одику стало стыдно за него. А если бы слышал Георгий Никанорович, как он разговаривает с Пелагеей? Хоть бы его, Одика, постеснялся.

— Зачем мне, детка, подслушивать тебя, — сказала тетка и почему-то показала большой палец правой руки. — Я сымала с ящика с-под клубники крышку…

Виталик вдруг захохотал и с торжествующим видом посмотрел на Одика.

— Когда ты говорить правильно научишься? Какой уж год из деревни, а все «сымала», да «лётают», да «наскрозь»…

У Одика что-то заныло внутри.

— Ну чего тебе? — спросил ее Виталик. — Что из того, что ты «сымала» крышку?

Пелагея опять показала большой, черный, весь в земле палец.

— Скабку загнала… И несподручно левой вытянуть… Как бы не заядрило…

Виталик сморщился и посмотрел на ее палец.

— Иди мой руку, и только живо, а то мне некогда.

Пелагея отвернулась от них и косовато, левым плечом чуть вперед, как всегда ходила, скрылась в зелени сада.

— Ну зачем ты с ней так? — спросил Одик. — Ведь обиделась, наверно.

— Она? — искренне удивился Виталик. — Ты ее не знаешь! Устроилась на тепленькое место, питается почти так же, как и мы, а никакой благодарности. Будто папа обязан был брать ее из деревни и поить-кормить до смерти. Он думал, она будет его помощницей, а она… Она и занозу эту засадила-то нарочно, чтобы не работать.

Одик был ошеломлен и не знал, что сказать.

— А мне жалко ее, — проговорил наконец он и вздохнул. — Она такая худая.

— Ты ничего не понимаешь… Худые — они всегда крепкие и здоровые. А вы с отцом со своими телесами долго не проживете. И еще вы совсем безвольные. Не разбираетесь, что к чему… «Жалко» ему!

Одик был разгромлен: что-то в словах Виталика было и верно. Не отец ли подсказал?

У Одика упало настроение.

— А ты сказки Пушкина читал? — спросил он вдруг у Виталика, чтобы опять перевести разговор на другое.

— Кто ж их не читал! — слегка даже рассердился Виталик. — Все прочитал. Давно уже. Папа сказал, что я должен быть начитанным. Специально для меня их из Москвы выписал. Я и сейчас кое-что помню наизусть, и папа, как будто я маленький, просит меня рассказывать, когда к нам приходят гости. И особенно это место: «Князь у синя моря ходит, с синя моря глаз не сводит; глядь — поверх текучих вод лебедь белая плывет…» Помнишь?

— Помню. — Одик посмотрел на блестящие листья абрикосов, за которыми скрылась Пелагея, и зевнул.

Родители и сестра — она давно убежала от Одика — были у моря: ему не захотелось одному тащиться на раскаленный пляж, и он прошелся по асфальтированным дорожкам сада. У каменного сарая на перевернутом ведре сидела Пелагея и, приблизив к глазу палец, пыталась вытащить занозу. Одик подошел к ней.

— Дайте я попробую.

— Не вылазит… Никак не могу уцепить — нету ногтей. Придется иголкой расковырять…