Марина Елькина - Тайна старинного парка

— Ну да? — изумились мальчишки. — Разве в парке зарыты клады?

— Парк старинный. Кто знает, что хранит его земля. Впрочем, такие кладоискатели в глубь веков не погружаются. Вряд ли он надеется найти сундучок с золотыми монетами петровских времен. Все гораздо проще — во время Великой Отечественной Петергоф был оккупирован фашистами. Любители, наверное, до сих пор могут обнаружить снарядные осколки, гильзы, заряды тех лет. Мне приходилось сталкиваться с такого рода кладоискателями. Не скажу, что это очень приятные люди.

— Как наш сосед, — кивнул Львенок. — Его приятным никак не назовешь.

— Ковыряя дерн носком ботинка, много ли найдешь? — усмехнулся Костя. — Все эти рассказы о кладоискателях звучали как-то неправдоподобно.

— Э-э! Молодой человек! Костя! Вы, кажется, не верите моим словам? Зря! Я ведь все это получше других знаю.

— Вы? — удивился Костя.

Леонид Матвеевич был, конечно, старик, но Костин дедушка, например, войну не помнил, он был тогда совсем маленьким мальчиком.

Леонид Матвеевич не обратил внимания на недоверчивое восклицание Кости.

— Подобные находки теперь редки. Сами понимаете, здесь каждый год все перекапывается. Много лет после войны прошло. Все осколки и снаряды давно вытащили. Но, может, человек надеется какой-нибудь заброшенный, заросший немецкий блиндаж найти. В этой стороне парка таких блиндажей после войны много было. Вот тогда саперы трудились! День и ночь! Все мины да снаряды обезвреживали. Я сам после войны поработал кладоискателем.

— Искали патроны? — удивился Костя.

— Нет. Не патроны. Вам, наверное, известно, что при эвакуации музейные экспонаты и скульптуры фонтанов зарывали в землянки. Некоторые экспонаты найти так и не удалось. Фашисты их уничтожили или увезли с собой при отступлении. А оставшиеся тайники искать было нелегко. Карты-то впопыхах составлялись. Какие во время войны затерялись, какие были составлены так бестолково, что ничего не найдешь.

— И вы знаете об этих поисках? — спросил Львенок.

Леонид Матвеевич хитро улыбнулся:

— Экскурсия все-таки состоится. Не совсем такая, как обычно, но, я думаю, вам она будет интересна. Давайте я расскажу вам все по порядку. И начну с сорок первого года.

Мне в те дни было двенадцать. Наши отцы и старшие братья ушли на фронт. Мы тоже рвались в бой, убегали из дома, прыгали в военные эшелоны, прятались под вагонами. Обычно доезжали мы только до первой станции. Там нас обнаруживали и отправляли домой. Кого-то после такого путешествия дома ждала основательная трепка, кому-то запрещали выходить на улицу, общаться с друзьями.

Моя мама была человеком интеллигентным, она работала старшим научным сотрудником в музее Петергофа. Она не умела ругаться. Не умела наказывать меня. Просто однажды, после очередной доставки меня домой, она присела на край моей кровати, вздохнула и очень серьезно спросила:

— Зачем ты уже пятый раз бежишь из дома?

— На фронт, — твердо сказал я. — К отцу.

— Ты же умный мальчик. Ты прекрасно понимаешь, что еще мал для войны.

— Мал?! — подскочил я. — Я уже взрослый!

— Оставь это, — поморщилась мама. — Я не думала, что тебе нужно объяснять очевидные вещи. Ты отнимаешь время у милиции.

Я был крайне удивлен таким обвинением.

— Да-да, отнимаешь время. Милиция доставляет тебя и твоих друзей по домам вместо того, чтобы заниматься более важными делами. По существу, ты не помогаешь фронту, а мешаешь ему.

Я удрученно молча. Не то чтобы я полностью был согласен с мамиными словами, но большая доля правды в них все-таки была.

Мама погладила меня по голове и сказала:

— А ведь ты можешь совсем по-другому помочь фронту.

Я поднял глаза.

— Ты же знаешь, что сейчас идет эвакуация Петергофа. Музейные ценности и скульптуры вывозят эшелонами. Но из наших работников остались только женщины да трое стариков. Нам нужна сейчас любая сила. С каждым днем линия фронта все приближается и приближается. Через несколько дней эшелоны не смогут прорываться в тыл. Ценности окажутся в руках фашистов. Мы просто потеряем их. Понимаешь?

Я кивнул:

— Я буду помогать.

Мама устало улыбнулась:

— Я знала, что ты меня поймешь. А теперь давай-ка спать. На работу очень рано.

В Петергофе меня приняли очень ласково.

— Мужичок! — называли меня сотрудницы.

И я старался. Я помогал, как мог. Осень сорок первого обрушивалась на Петергоф бомбардировками. Грохот взрывов сотрясал вековые парковые деревья. От дворца один за другим отходили грузовики, увозя лучшие вещи из дворцового убранства и тяжелые бронзовые фигуры, уложенные в громадные ящики.

Мы копали среди деревьев и газонов огромные глубокие ямы. В них прятали мраморные скульптуры парка. Скульптуры укладывали в эти ямы, засыпали песком и закрывали деревянными щитами. Потом разравнивали дерн.

Делалось все это очень торопливо. Две женщины — сотрудницы музея составляли план тайников. План был неточный. В описании указывались только зримые ориентиры: здания, фонтаны, павильоны, постаменты от снятых скульптур. Ни отметок на карте, ни точной геодезической съемки. В нашем распоряжении имелся только самый обыкновенный компас.

Статуи были неподъемные. Мы наваливались на них все бригадой, чтобы чуть сдвинуть с места. А ведь еще нужно было не повредить мрамор! Поднимать приходилось самыми примитивным средствами: рычагами, канатами и собственными руками.

Наступил день, когда грузовики уже не смогли подойти к Петергофу: фашисты входили в город. К этому времени мы почти закончили работу, но покидать пустой Петергоф было больно до слез.

Никто и не скрывал этих слез. Плакали, глядя на пустые постаменты, на молчащие фонтаны, на одинокие дворцы.

Многие из сотрудников эвакуировались за Урал. Мы с мамой вернулись в Ленинград. Там был наш дом. Там была больная бабушка. Мы еще надеялись успеть и собирались в эвакуацию, но фашисты сжали кольцо. Мы оказались в блокаде.

Я не хочу рассказывать о тех днях. Не смогу просто. Это было так страшно, что словами не передать. Во время блокады от голода умерли и мама, и бабушка. Меня забрала к себе тетка. Я выдержал блокаду от первого до последнего дня. Меня так и не увезли на Большую землю. Иногда мне кажется, что я выжил только потому, что Петергоф нуждался во мне. Как нуждался? Долгая история. А сегодня я уже притомился. Расскажу в другой раз.

ГЛАВА V

Простой способ подслушивания

Всю обратную дорогу в электричке Костя спал. Львенок бдительно следил, не появится ли сосед, но он не появлялся. Наверное, уехал раньше, а может, все еще бродил по парку в Петергофе.

— На ужин тоже не попадем, — вздохнул Львенок, поглядев на большие вокзальные часы.

— В киоске чай продается.

— Опять чай! — взвыл Львенок. — Весь день чаи гоняем! У меня уже этот чай в животе булькает!

— Разнылся! Денек потерпеть не может!

— Ладно, хоть фотоаппарат нашли, — пробурчал Львенок и больше об ужине не заговаривал.

В гостинице было тихо, прохладно, уютно. Группа уже приехала с экскурсии, в комнатах гудели ребячьи голоса, но мальчишкам ни с кем не хотелось встречаться. Они тихонько открыли дверь и юркнули в свою комнату.

— Красота! — Львенок со всего размаха плюхнулся на койку.

И в тот же момент раздался стук в дверь. Это были Ира и Зина.

— Привет! А мы из окна увидели, что вы вернулись.

— Очень трогательно! — съязвил Львенок.

— Нашли фотоаппарат?

— Конечно!

— Повезло вам.

— Хорошим людям всегда везет.

— Ой, Львенок! Не выступай! — поморщилась Зина. — Это ты-то хороший человек?

— Мы вам сухой паек принесли, — улыбнулась Ира, чтобы прекратить обычную перепалку между Зиной и Львенком. — Вот!

Она поставила на стол две банки консервов.

— Перловая каша с рыбой.

Костя поморщился. Он не любил ни перловки, ни рыбы.

— На теплоходе всем давали, — не заметив его гримасы, объяснила Ира. — Мы вашу долю взяли. Подумали, что вы голодные вернетесь.

— Правильно подумали! — подхватил Львенок, набрасываясь на банки. — Этот Костя меня уже чаем запоил так, что из ушей льется!

Консервы пахли очень аппетитно.

— Наверное, их надо разогревать, — сказал Костя.

— Ничего, так тоже вкусно, — отмахнулся Львенок, уплетая перловку за обе щеки. — Налетай, а то не достанется.

Мама не раз говорила Косте, который отличался капризностью в еде, что в чужом обществе отказываться от угощения некрасиво, даже если это угощение тебе совсем не нравится. Львенка чужим обществом считать не будешь. И Зинку, пожалуй, тоже, а вот Иры Костя стеснялся. Он взял вилку и ковырнул кашу с рыбой.