Исаак Башевис-Зингер - День исполнения желаний: Рассказы о мальчике, выросшем в Варшаве

Хотя дома № 10 и № 12 стояли рядом, переезд дался нам нелегко. Пришлось грузить весь наш скарб на повозку, и, конечно, не обошлось без поломок. Платяной шкаф оказался чудовищно тяжелым. Настоящая крепость с львиными головами на дверцах и резным карнизом. Весил он не меньше тонны, точно. Не могу себе представить, как его ухитрились когда-то перевезти из Радзимина.

Никогда не забуду восхищения, которое я испытал, когда впервые зажглась двухрожковая газовая лампа. Я едва не ослеп. Комната наполнилась удивительным сиянием, мне показалось, что свет проник даже в голову. Ну теперь-то демонам прятаться негде!

Уборная привела меня в восторг. Впрочем, как и газовая плита на кухне. Отныне не надо готовить щепки на растопку, таскать уголь и бидоны с керосином. Теперь у нас газовый счетчик: сунешь в него сорок грошей и готово — получай газ. Достаточно чиркнуть спичкой, и вмиг загорается голубое пламя. На молитву я стал ходить в радзиминскую молельню, которая находилась прямо во дворе нашего дома, и поэтому быстро перезнакомился с другими жильцами.

Мы было поверили, что предреченная удача таки нам улыбнулась.

Работы у отца прибавилось, люди постоянно приходили к нему на суд. Дела шли столь успешно, что отец решил снова послать меня в хедер. Я уже вышел из того возраста, когда мальчиков посылают учиться, но на Твардой улице в доме № 22 была специальная школа для учеников постарше, где не просто разбирали с детьми Тору, а читали настоящие лекции. Некоторые мои приятели, учившиеся в других хедерах, тоже перешли туда.

В то время я начал читать нерелигиозные книги, и у меня появилась тяга к ереси, поэтому возвращение на школьную скамью меня не обрадовало. Все здесь мне не нравилось, и в первую очередь учитель: у него была желтая борода и выпученные глаза, он вечно жевал сырой лук и курил длинную вонючую трубку. Учитель нам казался настоящим деревенщиной, и мы все время подтрунивали над ним. Он был разведен, и брачные маклеры то и дело заглядывали к нему и нашептывали всякие предложения в его волосатые уши…

Вдруг пошли толки о войне. Говорили, что в Сербии застрелили австрийского эрцгерцога. Появились специальные выпуски газет с огромными заголовками и текстом, напечатанным лишь на одной стороне. Мы, мальчишки, тоже были не прочь поговорить о политике и с жаром обсуждали эту новость. В конце концов мы решили, что пусть лучше победит Германия. Ну что нам проку от русских? А вот если Польшу оккупируют немцы, тогда всех евреев наверняка обрядят в короткие куртки и детям велят ходить в гимназии. Мы мечтали, как будем ходить в нормальную светскую школу, носить форму и фуражку с кокардой. Что может быть лучше! В то же время мы были убеждены (намного решительнее, чем немецкий Генеральный штаб), что Германии не под силу тягаться с мощью союзников — России, Франции и Англии. К тому же один мальчик утверждал, что раз у англичан и американцев один язык, то Америка обязательно вступится за Англию…

Мой отец начал читать газеты. В нашу жизнь вошли новые слова — мобилизация, ультиматум, нейтралитет. Государства-соперники посылали друг другу ноты, а короли — письма, называя себя Ники и Вилли. Простые люди — рабочие, грузчики — встречались группками на Крохмальной улице и обсуждали происходящее.

И вот в воскресенье, в день поста на Девятое ава началась Первая мировая война.

Женщины бросились в лавки закупать продукты. Даже самые маленькие тащили огромные корзины с мукой, крупами, бобами — всем, что еще можно было найти в магазинах, которые теперь по полдня стояли закрытыми. Сначала продавцы отказались принимать бумажные деньги, потом запросили вместо банкнот серебряные и золотые монеты. Кроме того, они стали придерживать товар, чтобы взвинтить цены.

Люди пребывали в странной эйфории, словно наступил Пурим. Повсюду на улицах можно было встретить плачущих женщин, которые провожали своих мужей в армию. Призывники носили на лацканах особые белые значки. Раздосадованные и в то же время исполненные любопытства, они расхаживали по улице, а за ними бежали мальчишки с палками на плечах и выкрикивали военные команды.

Мой отец вернулся домой из радзиминской молельни и объявил, что слышал, будто война закончится через две недели.

— Ведь у них есть пушки, которые одним выстрелом могут убить тысячу казаков.

— Господи, — вздыхала мать, — и куда катится этот мир?

— Зато государство позволило отложить платежи, и нам больше не надо платить за квартиру, — пытался утешить ее отец.

— И кому теперь понадобится раввинский суд? — не успокаивалась мать. — Никому. А раз так, где мы будем брать деньги?

Что и говорить, положение наше было незавидным. Мы перестали получать письма от моей сестры, которая вышла замуж и жила в Антверпене. В добавок моего брата Израиля Иошуа, которому исполнился двадцать один год, призвали на службу в русскую армию. Ему пришла повестка с распоряжением явиться в Томашов — родной город отца, но брат предпочел скрыться. Все вокруг запасались продуктами, а у нас не было на это денег. И тут как назло у меня появился невиданный аппетит. Словно предчувствуя будущий голод, ел и ел, но все равно вечно ходил голодный. Мать возвращалась домой раскрасневшаяся и жаловалась на отсутствие продуктов.

Впервые до меня дошли нелестные слухи о евреях, живших на нашей улице. Еврейские лавочники, так же как и все прочие, припрятывали продукты, взвинчивали цены и всячески пытались нажиться на войне. Моше, владелец лавки, где торговали обоями, хвастал, что его жена накупила продуктов на пятьсот рублей.

— Хвала Господу, — говорил он, — теперь нам хватит запасов на целый год. А уж война точно дольше не продлится. — И он с улыбкой поглаживал свою серебристую бороду.

Все перемешалось. Молодые евреи, которым посчастливилось получить синие карточки, по-прежнему могли заниматься изучением Талмуда, но бледные озабоченные их ровесники, обладатели зеленых карточек, изо всех сил старались сбросить вес, чтобы избежать рекрутчины. Тем, кто торговал мукой и зерном, сопутствовала удача, но сколько переплетчиков, учителей, писарей остались без работы! Немцы захватили Калиш, Беджин и Ченстохов. Мое беззаботное детство осталось в прошлом, а будущее внушало тревогу: я предчувствовал неизбежность катастрофы. Ох, не надо было нам переезжать! Смирись мы в свое время с отсутствием нормальной уборной и газа в доме № 10, может, беда и обошла бы нас стороной…

Отец утверждал, что война — это схватка между Гогом и Магогом. И что ни день находил новые подтверждения скорому приходу Мессии…

Голод

Оккупация немцами Варшавы не оправдала наших детских надежд. Евреи так и не оделись в современные костюмы, а еврейских мальчиков так и не отправили в гимназии. Евреи по-прежнему расхаживали в своих длиннополых лапсердаках, а мальчики по-прежнему ходили в хедер. В новинку были только немецкие констебли в синих плащах. А польские и еврейские жандармы теперь разгуливали по улицам с резиновыми дубинками. Нехватка продуктов ощущалась все острее, магазины пустели на глазах. У торговок, продававших фрукты на Яношском базаре и других рынках, почти не осталось товара. Голод ощущался все явственнее. Немецкие марки ходили теперь наравне с русскими рублями. Автор передовиц в еврейской газете «Сегодня» прекратил восхвалять союзников и принялся столь же рьяно поносить их. Он предрекал, что германские войска вот-вот захватят Санкт-Петербург.

По праздничным дням люди по-прежнему собирались в наш дом на молитву, но многие женщины больше не могли платить за место. Когда Ашер-молочник начинал читать нараспев, женщины принимались причитать. Слова: «Одни погибнут от меча, другие от глада, третьи от огня, четвертые от потопа» приобрели мрачную реальность. Все чувствовали, что Провидение готовит ужасные испытания. На Рош-Хашана нам нечего было подать на стол, а ведь по праздникам полагается есть вдосталь, особенно в начале нового года. Отца теперь редко звали на раввинский суд, свадьбы или разводы, зато с ним часто советовались по поводу обычаев приема пищи, но за эти советы он не брал ни гроша.

Все же и от немцев нам была кое-какая польза: моему брату Иошуа теперь не грозило стать солдатом русской армии. Он мог больше не прятаться от русских, и ему не надо было жить под вымышленным именем. Теперь он спокойно приходил к нам в гости, правда, посещения его неизменно заканчивались стычками с отцом.

Брат и его светские книги посеяли семена ереси в моей голове. Мы, евреи, верим в Бога, существование которого невозможно доказать. Мы не имеем ни собственной страны, ни земли, на которой могли бы работать, и так и не научились никаким полезным ремеслам. И вот теперь многочисленные владельцы опустевших лавочек вынуждены без дела слоняться по улицам.