Повести - Ал. Алтаев

Вальтер смотрел, как танцевали гости, вдыхал аромат их духов, слышал шелест шелка и бархата их платьев, и голова его кружилась.

Когда баронесса Альгейда ушла, утомившись от танцев, а за нею покинули залу другие дамы, пир не кончился. В зале остались одни мужчины и продолжали пить.

Тут уже Вальтер увидел другое. В залу ввалились карлы, шуты, уродцы и, кривляясь, подняли вой, пляску и безобразное мяуканье. Высокородные гости смеялись, но один из уродцев, прыгая, споткнулся и налетел на рыцаря. И тот ударил его ногой так, что все лицо уродца залило кровью.

Шут отошел, вытирая кровь, и выплюнул изо рта несколько зубов.

Гости смеялись и продолжали веселиться.

Граф ничего не сказал, даже не пожалел обиженного. Он только досадливо крикнул:

— Пшел! Убрать его… У, увалень! Он запачкал кровью пол!

Шут ушел, утирая слезы. Рыцари удивлялись: разве шуты плачут? Ведь на их уродливых лицах навсегда застыла улыбка. Их обязанность — улыбаться.

К утру Вальтер увидел, как изящные рыцари, а с ними и цвет рыцарства — граф Ульрих фон Вейлер, валялись под столом пьяные и слуги уносили их на перины из орлиного пуха.

— Ты что-то выдохся, точно флакон с духами, Вальтер, — говорил недовольно граф. — Твои песни стали вялые, однообразные, скучные. Скажи, я тебе плохо плачу?

Он сидел у окна и смотрел в долину, где за горизонтом пряталось солнце, а менестрель поместился, как всегда, на подушке у его ног.

— Я всем доволен, но я разучился здесь слагать свои песни… Должно быть, я соскучился по долине, ваша милость, или стал плохим менестрелем. Отпустите меня.

— Но я не хочу, чтобы ты уходил! Ты понравился баронессе Альгейде, а все, что ей нравится, должно быть в моем замке.

Вальтер вздохнул, уныло посмотрел на небо, где реяли свободные ласточки, и взял жалобный аккорд на виоле. Граф молча слушал его.

А когда зашло солнце и рыцарь отпустил его, он пошел в подвал, где собирались слуги.

Стряпуха, чистившая рыбу к ужину, сердито говорила:

— Знаем мы, как он добр и благороден, наш господин! Знаем мы, как он любит баронессу Альгейду! То же было и с покойной графинюшкой, которую я выкормила своей грудью. Пока не женился на ней, носил ее шарф на своем знамени, портреты на груди, а как женился — точил, что ржа железо, пока не свел в могилу… И померла-то она потому, что испугалась, когда он ворвался к ней пьяный, с перепачканными кровью руками и принес ей отрубленную голову своего двоюродного брата, который был раньше ее женихом. А спросите-ка у Иоганна-егеря, как граф разорил за налоги всю его деревню… Там продавали последнюю скотину.

Повар, укладывавший рыбу на большую сковороду, заметил Вальтера на лестнице подвала и со страхом прошептал:

— Тсс, менестрель…

Прислуга боялась, что Вальтер донесет о слышанном. Он вспыхнул и запальчиво крикнул:

— Менестрели не были доносчиками, приятель!

— В самом деле, — вмешался конюх Филипп, — сколько раз он слышал здесь наши речи о господине и никогда не доносил…

Тогда Вальтер страстно заговорил:

— Я вольный певец и никогда не запятнаю совести доносом. Но поймите… Я шел сюда поклониться могучему рыцарю фон Вейлеру, которого привык чтить с детства, и я узнаю такие вещи, от которых хочется бежать сломя голову.

— И тебе лучше скорее бежать, — печально сказал Филипп. — Видел ты там, на замковой стене, башню с широкими зубцами, где наверху большая выбоина, а над нею гнезда стрижей? Если бы ты знал, сколько менестрелей, попробовавших говорить правду или просто не угодивших гордому графу, погибло там! Все стены этой башни исчерчены их песнями. Здесь в замке, нельзя говорить правду, Вальтер Фогель, а ты хочешь петь свободно, как птица… Недаром же ты и зовешься Фогель[87]. Улетай отсюда — и скорее!

— Но ворота замка на запоре, и я здесь пленник, — прошептал Вальтер. — Граф добровольно не отпустит меня.

Конюх наклонился к нему и шепнул чуть слышно:

— Когда захочешь бежать, скажи мне — и я тебе помогу.

Вальтер кивнул головой.

Филипп рассказал ему про набеги рыцарей фон Вейлер на соседей; про то, как некоторые из рыцарей даже разбойничают по дорогам; про то, что делалось в долине. Филипп указал в сторону маленьких домиков внизу.

— Не проходит ни одного года, чтобы в долине не были смяты крестьянские поля барской охотой. И еще этой осенью благородный рыцарь травил лисиц на виноградниках "Золотого улья". Смяли дочиста…

В замковом дворе, за конюшнями, шумела толпа. Собиралась вся челядь, в ворота вводили кого-то. И сразу двор наполнился стонами и воплями.

— Вот еще, — сказал Филипп, — привели. Вчера в "Золотом улье" у реки поймали мальчишку, а мальчишка, оказалось, словил с десяток раков[88]. Граф велел схватить отца мальчишки и запороть его до смерти на площади в Гейльбронне, чтобы все в округе помнили, как вилланы едят раков. А судьи ему отказали. Видишь ли, за десяток раков даже продажные судьи не хотели убивать человека. Верно, теперь сюда привели его на расправу. Эх, кабы всем нам уйти в Ясное ополчение к Рорбаху!

Это Филипп сказал совсем шепотом. Вальтер второй раз уже слышал о Ясном ополчении Рорбаха. Но сейчас он не думал над словами Филиппа — он бежал вместе с графской челядью к колодцу, из которого брали воду для скотины.

На мощенном камнем дворе собралась толпа. Из замка вышел граф и неторопливой, величавой поступью подошел к колодцу. Толпа челяди расступилась. Вальтер остолбенел… Перед ним на камнях двора, со скрученными назад руками, на коленях, был Клаус Мюллер, с его загорелым лицом, на котором ясным светом сияли честные, детски простодушные глаза.

Граф подошел к нему вплотную и засмеялся.

— А ну, покажите, где этот лакомка, что не может сесть за стол без ракового соуса! — сказал он. — Иди сюда, ближе!

И он потянул Клауса за бороду. Вальтер бросился вперед.

— Ваша милость, — закричал он, — да ведь это Клаус, честный Клаус, что спас меня от смерти и дал мне приют, когда меня все гнали! Простите его, и я спою песню о вашем великодушии.

Но граф расхохотался:

— Ты споешь мне песню о моих подвигах на войне — менестрели не слагают песен о рыцарях и вилланах, да я и не нуждаюсь в таких песнях… Эй ты, лакомка! Об тебя не захотели пачкать свои руки гейльброннские палачи, на тебя не хотел тратить время городской судья, так я тебя поручу моим людишкам.

Лицо у Клауса было белее