Эдуард Шим - Мальчик в лесу

— Тима, как ты время угадываешь? — спросила Вера Ивановна. — По солнышку? По цветам? Или у тебя другие приметы есть?

— Какие приметы? — Тимофей настороженно глянул на нее снизу вверх, будто ожидая подвоха.

— Ну народные приметы. Можно по солнышку время определять. В полдень предметы отбрасывают какую тень?

— Почем я знаю.

— Самую короткую. Ты что же, не слышал? Еще можно по цветочным часам узнавать время. Например, белая кувшинка распускается в десять утра. Тебе известно?

— Не знаю, — сказал Тимофей.

— Ну как же, Тимоша! В лесу растешь и не знаешь таких вещей! Ты меня просто обманываешь… Вот ты сказал, что нету одиннадцати. Значит, умеешь определять?

— Ну.

— По каким же приметам?

— В одиннадцать лесопилка гудит, — сообщил Тимофей и посмотрел на Веру Ивановну с сожалением, как на больную. — Обед у них.

Засмеявшись, Вера Ивановна побежала вниз по бугристой тропиночке, виляющей меж древесных стволов. «Нет, все-таки очень забавный парнишка, — подумала она. — Совершенно неожиданный. Не угадаешь, как он поступит. Не угадаешь, как он ответит. В его стриженой голове абсолютный ералаш: суеверия вперемешку с космонавтикой, деревенское «чаво» и городской жаргон».

— Знаешь ты кто? — сказала она. — Ты еще попугай, Тимка… Или нет, ты на радиоприемник похож. Со всех сторон хватаешь волны, всю кутерьму вокруг себя ловишь, а разбирать не научился. В мозгах — винегрет. Понятно тебе?

— Ну.

— Вот и «ну»… Книжки читать надо. Какая птица ходит пешком в Африку? А?

— Не знаю.

— Ай-яй! Стыдно. А сколько лапок у паука?

— Да не знаю я.

Наверное, Тимофей обиделся немножко, засопел, перекидывая корзинку с руки на руку. Потом что-то решил для себя, сказал независимо:

— Чего спрашивать, когда мы этого не проходили.

В деревне Починок было совершенно пусто и тихо — ни стариков со старухами, ни ребятишек, ни собак на дороге. Одни курицы купались в пыли, да бормотало где-то радио, передавая производственную гимнастику. Создавалось впечатление, что деревня покинута жителями, и даже что-то неправдоподобное было в пустынной, как бы замершей ее улице, в затаившихся безмолвных домах, глядящих слепыми закрытыми окнами…

Низким, шершавым, ноздреватым басом прокричал гудок под речным берегом, очевидно, у лесопилки. Ответило эхо, простонало, прокатилось в полях. Смолкло. А в деревне так и не отозвался никто. Жуть взяла Веру Ивановну; на миг показалось, что все это во сне происходит.

Но Тимофей спокойно шагал впереди; наверное, такая обстановка была ему привычна. Миновали несколько изб на высоких полуторных фундаментах, типичных северных изб с крыльцами, с резными полотенцами на окнах, с тесовыми воротами; избы редко стояли, просторно, и не было перед ними привычных палисадников, не росли под окнами кусты сирени или цветы. На голой земле стояли избы, на стелющейся низенькой траве, в которой, как одуванчики, запутался гусиный пух. Вера Ивановна знала, отчего такой вид у северных деревень. В этих лесных краях человек издавна воевал с природой, отнимал у деревьев скудную землю, вырубал кустарники, пни корчевал. И красивым, приятным для глаза считалось открытое место, расчищенное…

— Вон почта! — показал Тимофей.

Вера Ивановна увидела двухэтажный, темный, с прозеленью дом, в середине провисший, прогнувшийся от старости; крытая наружная лестница вела наверх. К перилам лестницы был подвешен гигантский почтовый ящик с гербом на массивной железной дверце.

Вероятно, всю годовую корреспонденцию Починка можно было поместить в этом ящике.

— Наверх идти?

— Ага.

Поднялись по рассохшимся ступеням; Вера Ивановна старалась не смотреть вниз — зияли меж досками широкие щели, ветерок поддувал, крутясь, летели в двухэтажную пропасть мусор и щепочки… Взбираешься, как матрос на мачту.

Отворили взъерошенную, с клочками войлока дверь. Внутри, в низенькой светелке, не было ни души. Сквознячок заворачивал на стене выцветшие предвыборные плакаты; поперек голого канцелярского стола лежал почтовый штемпель, похожий на законченную кочергу. У окна Вера Ивановна заметила телефон: старинный, на деревянном ящичке, со шнуром, пропущенным сквозь железную цепь.

— А где же люди-то?

Вера Ивановна повернулась, озирая светелку. И тут увидела девочку лет восьми. Невесть откуда возникла эта девочка посреди пустой комнаты — из-под стола вылезла, что ли?

— Ну, где мамка? — спросил у девочки Тимофей. — А Катерина где?

— За пивом побегли… — тоненько сказала девочка, смотря немигающими тревожными глазами в круглых роговых очках.

— Завезли? Пиво завезли?

— Да… — пискнула девочка.

— Ай, — сказал Тимофей с невыразимой досадой. — Паньки-то небось нету, и взять некому! Надо же!..

Вера Ивановна не поняла, при чем здесь пиво, она только догадалась, что снова происходит задержка, опять неурядицы… Вера Ивановна решительно подошла к телефону, сняла тяжелую, неуклюжую трубку. Архаический аппарат даже не тенькнул, глухая пустота была в трубке…

— Не работает телефон?

— И свету нет и телефону, — сказала девочка, оживляясь. — За сводками дядь Виктор на мотоцикле приезжал… Ругались очень. А радио играет, радио совсем не повредилося…

— Ты, четырехглазая, — сказал Тимофей, — беги к Паньке, скажи про пиво. Мне самому некогда.

— Не, я не буду.

— Ступай, говорят!

— Мамка наказывала не уходить. Нельзя мне, я тут караулю.

— И что за народ! — сказал Тимофей. — Что за народ такой несознательный! Мелкий народ, пузатый.

Вера Ивановна еще раз подула в трубку, потрясла бесчувственный аппарат вместе с его ящичком и железной цепью. Ну вот, опасения сбываются… Связь оборвана где-то дальше. Надо быстрей добираться до Шихина, здесь нечего ждать, надежды никакой. Впрочем, как добираться? Вряд ли попутный транспорт найдешь; этот злополучный автобус, теряющий ремни, ходит дважды в сутки: только утром и вечером. Значит, опять пешком…

Вера Ивановна выглянула из окна: деревенская улица, по-прежнему безлюдная, опускалась плавным поворотом под горку, к реке, к снежно-белым поленницам дров. Ни единой телеги не видать, ни машины. Взмахивая тряпичными розовыми ушами, бежит за курицей поросенок, дремлют линяющие гуси в траве. Патриархальный покой и тишина…

Нет, между прочим, тишина все-таки нарушается. У кирпичного здания, похожего на клуб или школу, не умолкает громкоговоритель. Слова то приближаются, то пропадают, относимые ветерком. Что-то знакомое почудилось Вере Ивановне в этих словах; она открыла пошире створки окна, прислушалась… С ума сойти — передавали «Лесные новости»!

«…Здравствуй, Лягушонок! Здравствуй, Ящерка! Как ты поживаешь?»

За сотни километров отсюда, в радиостудии, крутилась сейчас магнитная пленка, записанная полмесяца назад. Последняя работа Веры Ивановны перед отпуском… И теперь вот в деревне Починок, в фантастическом сонном царстве, Вера Ивановна слушала свой собственный голос.

«Лягушонок, а где же твой хвостик? Отвалился? Ага, ага!.. Отвалился! А у меня, у Ящерки, новый хвостик вырос!..»

Глава четвертая

Неисповедимы пути наследственности. Хитроумно сложились гены, образовали определенную комбинацию — и вот является на свет человек, похожий и не похожий на других. Индивидуальность.

Судьба (наследственность эта самая) Веру Ивановну почти не обидела, грех жаловаться: фигурка неплоха у Веры Ивановны, симпатичное и милое лицо, в общем, приятная внешность. И даже талантом наградили гены, актерским талантом, который, по утверждению умных людей, встречается редко. Актер не профессия, но человеческое особое свойство.

Вера Ивановна успешно училась в театральном институте, не подозревая, что за трагедия ждет впереди.

У Веры Ивановны оказался мальчишеский голос.

Пока была студенткой, голос еще не мешал, придавал своеобразное обаяние. Играла этаких сорванцов в юбке. А потом, когда подросла и, как говорится, окончательно сформировалась, играть с мальчишеским голосом сделалось невозможно. Не только тембр, не только звучание — все интонации в нем были мальчишеские. Вера Ивановна брала специальные уроки, сажала дыхание на диафрагму, опускала голос до мыслимых пределов. Окраска не исчезала. И дискант, и тенорок, и баритон оставались мальчишескими, словно бы Вера Ивановна нарочно передразнивала мальчишек.

Сцену пришлось бросить. Вера Ивановна устроилась работать на радио. Тогда еще не ценили как следует работников эфира; это в последние годы присваивают дикторам звание заслуженного артиста республики. А раньше и не считали актерами… Вера Ивановна чувствовала себя обделенной; вдобавок пошли семейные нелады. Первое замужество радости не принесло. И Вера Ивановна решила, что участь ее — быть неудачницей. Жизнь не задалась.