Макс Бременер - Толя-Трилли

— И что ответил бы артист? — Толя неотрывно смотрел на Василия Борисовича снизу вверх.

— Артисту не пришлось бы подсказывать, — отрезал тот и, не оглядываясь, зашагал к Майе Георгиевне, совещавшейся поодаль с операторами.

— Василий Борисович! — крикнул Толя ему вслед, когда он удалился уже шагов на пятнадцать. — Передайте Майе Георгиевне, что я буду сниматься.

— Передам, — ответил Василий Борисович, не оборачиваясь.

— Сейчас буду!

— Передам, — повторил Василий Борисович так же, хоть Майя Георгиевна слышала всё и сама.

…Через десять минут раздалась команда: «Мотор!»— и съёмка продолжалась.

— Да, — говорила мама вечером того же дня, — сегодня я убедилась, что мальчика мне не подменили, чуда не случилось. Но всё-таки стало, не так бесполезно, как раньше, что-то ему втолковывать…

— Конечно, — согласилась Галина Михайловна. — А что касается чуда, о котором вы упомянули, то оно случится, может быть, дня через два-три. По-моему, есть много шансов на то, что оно произойдёт. Ну, а если оно не случится, тогда что ж… вам останется только постепенно перевоспитывать Толю.

Всё это Галина Михайловна произнесла вполне серьёзным, ничуть не шутливым тоном.

— Значит, чудо может случиться через два-три дня? — недоверчиво переспросила мама.

— Да, через два или три. Сейчас я ещё не знаю точно. Вот тогда вы сможете сказать: «Мне его подменили!..»

Съёмки эпизодов, в которых участвовал Толя, закончились. Плёнку проявили. После этого решили устроить просмотр готовых кусков картины — для работников фабрики и членов киногруппы.

Само собой разумеется, Толю с мамой тоже пригласили. В маленьком просмотровом зале с экраном чуть побольше обыкновенной простыни мама и Толя сели рядом.

За несколько секунд до того, как погасили свет, с ними рядом сел Василий Борисович. Толя приготовился следить за выражением его лица: интересно, что ему будет нравиться?..

В последнее время Василий Борисович словно бы не замечал Толю. Он смотрел на него только во время репетиций и съёмок. Едва выйдя из роли старика Лодыжкина, он уже не поворачивал в Толину сторону головы. На Трилли Лодыжкин глядел с неприязненным любопытством. А Толя для Василия Борисовича просто не существовал. Но почему? Вот с актёром, игравшим доктора, который по роли говорил с Лодыжкиным самым грубым и барским тоном, Василий Борисович шёл после съёмки, дружески беседуя. С актёром, игравшим дворника (а дворник ведь вытолкал старика из сада на дорогу), Василий Борисович на гостиничном дворе играл в пинг-понг. Так в чём же дело?

Должно быть, Василий Борисович не забыл Толиного «бунта». И тем сильнее волновало Толю, что будет написано на лице актёра, когда он увидит его сейчас в фильме…

Однако с момента, когда на осветившемся экране он увидел самого себя, до минуты, когда в зале снова зажглась люстра, Толя ни разу не взглянул на соседа. Было невозможно оторвать глаза…

Он видел своё огромное лицо, искажённое гримасой каприза. Рот, разинутый в истошном, угрожающем крике. Он видел себя, сучащего ногами, трясущего головой, машущего руками. А потом снова свой угрожающе, со злорадством разеваемый рот, прикрытые глаза, наблюдающие в щёлки замешательство взрослых, слипшиеся кудряшки на лбу…

Видеть себя со стороны было жгуче интересно и нестерпимо противно. Конечно, он видел не просто себя, а себя в роли Трилли. Но, во-первых, он выступал в этой роли без всякого грима, а во-вторых, ему в голову не могло прийти, что сыгранный им Трилли будет так гадок. Впрочем, другие зрители находили, вероятно, что Трилли не только противен, но и смешон. За короткое время в зале по меньшей мере дважды раздавался смех. Но самому Толе было не до смеха. Его волновало одно, ему необходимо было срочно узнать об этом у мамы: такой же он в жизни или не такой, каким выглядел на экране?

Но ему не сразу удалось об этом узнать. Мама прислушивалась к тому, что говорят о показанном артисты, работники кинофабрики, и Толя напрасно её теребил. К удовольствию мамы, все считали, что куски будущей картины удачны. Вряд ли нужно что-либо переснимать. Толя, в общем, с ролью справился. И даже Василий Борисович, кивая на него, сказал Майе Георгиевне:

— Кажется, получилось.

Но даже этому своему торжеству Толя порадовался как-то мимоходом. Слишком его занимало другое.

Только когда они вышли на улицу, мама ответила наконец Толе на вопрос, уже минут пятнадцать вертевшийся у него на языке.

— Ну, конечно же, Толик! — ответила мама радостно, так как у неё было очень хорошее настроение. — Ты в картине точь-в-точь такой, как в жизни!

— Мам, нет, правда, я бываю такой, как сейчас показывали? — переспросил он негромко и хрипло.

— Да, конечно! — подтвердила мама радостно и звонко. — Очень часто!

— Похож, очень на себя похож! — присоединилась к маме и Майя Георгиевна, догнавшая их.

Вместе с Галиной Михайловной и Майей Георгиевной Толя и мама не спеша пошли к гостинице по набережной.

— Ну вот… Получилось не худо. Переснимать ничего не собираемся. Так что кончилась для вас, — Майя Георгиевна улыбнулась Толе и маме, — страдная пора. И отныне больше не нужно будет торопиться на съёмки.

— И что же теперь?.. — спросила растерянно мама.

— Теперь? Разве вы не догадываетесь?.. Можете сделать то, чему мы помешали когда-то: можете Толю постричь! Кудри ему определённо больше не понадобятся…

Через несколько дней в приморский город, где жили Толя с мамой, приехал папа. Он решил провести с ними у моря свой отпуск.

Мама встретила его в порту (он приплыл на пароходе) и по дороге в гостиницу рассказывала о съёмках и о Толе.

— Он в последнее время стал… как тебе сказать… Словом, ты его не узнаешь. Да сам убедишься! — Они шли уже по парку, прилегавшему к гостинице. — Ну, подойди к нему теперь!

— Да где он?

— Как — где? Вот! Когда я говорила, что ты его не узнаешь, я не имела в виду, что он внешне так уж переменился… А ты, я вижу… Да вот же он идёт!

Навстречу, твердо ступая, шёл загорелый, большеголовый стриженый мальчик. Рядом с ним, таща за собой шланг, шагал дворник.

— Розы с тобой сейчас, артист, совместно польём, — говорил дворник. — Осторожненько. Доволен, а? — Он улыбался и помахивал струйкой воды из шланга, точно прутиком.

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Начальник нашего пионерлагеря сказал, что ни в одну смену не было столько происшествий, сколько в нашу, и что он не помнит, чтоб от кого-нибудь в последние годы было столько беспокойства вожатым, сколько от нас.

Действительно, у нас всё время что-нибудь приключалось. И всегда или с Усачёвым, или с Волошиным.

С Мишей Волошиным я познакомился в пути. Я хорошо помню тот день.

Проснувшись после первой ночи в поезде Москва— Симферополь, я вышел в коридор, и вожатая Ирина, которая ехала с нами в крымский лагерь, сказала, чтоб я умылся, поел и пришёл к ней в купе. В этом купе, кроме неё, были ещё три девочки.

— Девочкам скучно и тебе тоже. Так что приходи к нам поскорее, — велела Ирина.

У них в купе я сел на одну нижнюю полку, а все три девочки и Ирина — напротив меня, на другую. Все девочки молчали и смотрели на меня. Ирина сказала:

— Вот и прекрасно, что Володя пришёл. Теперь нам не будет скучно.

Девочки сидели, как в театре, и разглядывали меня. Они были разные. Одна, самая взрослая, наверно уже семиклассница, была очень нарядная. Потом уж я заметил, что она одета, как остальные девочки: в белую блузку и синюю юбку. А сперва она показалась мне самой нарядной, наверно, из-за своей длинной и толстой косы золотистого цвета. Я подумал, что такую косу растят, должно быть, много лет, не меньше, чем семь или восемь, и стал прикидывать на глаз, будет ли в этой косе метр, но тут нарядная девочка вдруг закинула её за спину.

Остальные девочки были, по-моему, немножко моложе меня. Обе веснушчатые и серьёзные, а одна даже в роговых очках.

— Ну, познакомьтесь между собой, — предложила Ирина.

Самая нарядная девчонка сказала: «Люда», девочка без очков пробормотала что-то, но я не расслышал, а девочка в очках привстала и назвалась: «Смышляева».

— Шатилов, — сказал я и прямо не знал, что делать дальше.

— А теперь Володя нам что-нибудь расскажет, — объявила Ирина.

Но я совершенно не представлял, о чём можно рассказать девочкам. За мою жизнь мне с ними не приходилось разговаривать. Только один раз, когда к сестре моего товарища Владика пришла подруга, я с ней немного говорил. Но тогда была одна девочка и рядом со мной — Владик. А сейчас я оказался совсем один против трёх девочек, которые ждали, что я начну про что-то рассказывать, и мне было даже намного хуже, чем когда стоишь у доски, ничего не знаешь и до звонка полчаса.

И вот тут-то, в эту минуту, два раза ударили в колокол— поезд стоял на какой-то маленькой станции, — и в вагон вошёл Миша Волошин.