Виктор Лихачев - Единственный крест

— Понял, дай вспомнить. Говорил, что у какого-то лесника живешь. Ты его все Петровичем называл.

— А где этот лесник живет — не говорил?

— Вроде нет. Хотя… Нет, не помню.

— Значит, Петрович?

— Петрович — это точно. Ты еще фразу сказал, до сих пор ее помню: мол, Петрович научил меня зверей любить, найти бы того, кто научит любить людей.

— Так и сказал?

— Слово в слово.

— Ну и как, нашли такого человека? — спросил Сидорина Степан, не оборачивая головы.

— Слушай, мужик, тебе же сказали: крепче за баранку держись шофер.

— Не кипятись, брат, — мягко остановил Александра Асинкрит. — Вопрос вполне законный, да и кто знает, может человеку поговорить необходимо: нормальные люди спать должны, а он нас в Москву везет.

— Деньги любит, вот потому и везет, — буркнул Михайлов.

— Эх, сказал бы я тебе, — таксист впервые повернул голову и бросил на сидоринского спутника красноречивый взгляд, — много ты о моей жизни знаешь.

— А я тебе не мать Тереза, мне плакаться не надо, — не сдавался Михайлов. — Самому есть что рассказать.

— Молодые люди, предлагаю пообщаться на нейтральные темы, — прекратил перепалку Асинкрит. — Начинай, брат, — и он посмотрел на Александра.

— Я? — удивился тот. — Моя главная тема — на вокзал раньше поезда попасть.

— Представляешь, и мне надо… очень-очень рано. И не в Москву, а еще дальше.

— Куда, если не секрет? — поинтересовался таксист.

— В Т., где я имею счастье в данный момент жить… Ладно, тогда еще одно предложение. Одна моя знакомая девочка в такие моменты, когда душа не на месте, а моя точно сейчас не здесь, предлагает в города играть. Степан, начинай.

— Желание клиента закон. Житомир.

— Почему Житомир, Степан? — спросил его Сидорин.

— А я родом оттуда.

— Теперь понимаю, чем ты мне не глянулся, — сверкнул глазами Михайлов. — Западенция. Бендера.

— Сам ты Бендера! — не на шутку обиделся таксист. — Какая западенция — мои все из-под Малина, это всего километров восемьдесят от Киева.

— А у вас сейчас, что Киев, что западенция — все одно и то же.

— Слушайте, петухи, вы мне надоели. Твоя очередь, Александр.

— Только из уважения к тебе, Васильич. На какую букву надо?

— На «р».

— А на «р» есть города?

Таксист хмыкнул.

— Прошу без комментариев! «Р», «р»… О, вспомнил, Ржев!

— Есть ассоциации? — спросил Сидорин.

— Что есть?

— Ну, вспомнил ты его почему?

— Там у меня столько друзей! Кстати, во Ржеве все друг с другом спорят: нужно ли немцам, в смысле фашистам, на кладбище памятники воздвигать, или нет.

— Мне кажется, нужно. Их же насильно к нам погнали. В армию забрили — и погнали. Кто же их спрашивал? Пусть хоть похоронят по-человечески, — произнес таксист.

— Резон есть, — подумав, ответил Михайлов. — А ты как думаешь, Васильич?

Сидорин сам предложил «пообщаться», однако сейчас понял, что думает только о своих Лизах. Но и попутчиков обижать не хотелось. И вот здесь, в ночном такси, он впервые прибегнул к приему, которым позже станет пользоваться очень часто. Пришли на выручку стихи — не зря же Асинкрит так их любил. Они позволили Сидорину все объяснить, в сущности, ничего не объясняя и не тратя лишних слов.

— Я против.

И неожиданно для своих спутников, стал читать стихи:

Повесил фонарь немец в полночь,Бомбил нас и станцию Колочь.Огнем полыхала теплушка,В ней хлеба осталась краюшка.Грожу кулаком прямо в небоЗа ломоть сожженного хлеба,За трупы в снегу под откосом.Я плачу… И сопли из носа.И мать тоя, сгорбясь, усталоИдет мне навстречу по шпалам…Потухни, фонарь, ради Бога,Скорей над железной дорогой.

— Да, не все так просто, — после долгого молчания произнес Михайлов. — Скажи, Васильич, стихи сам написал?

— Нет, конечно. Есть такой городок на Смоленщине — Рудня, там этот автор живет — Виктор Куневич.

— Не слыхал такого.

— Да и я, признаться, не слыхал. Сейчас такое время — не до поэзии. Степан правильно сказал: люди деньги зарабатывают… Кто-то из друзей мне подарил книгу стихов Куневича. Вот и все.

— Слушай, ну и память должно быть у тебя!

— Это точно, — горько рассмеялся Сидорин, — все что в книгах прочитал — помню, а что было со мной когда-то в жизни — забыл… Но все равно, привет Михалычу передавай.

— Не сомневайся, Васильич. Да я думаю, ты к нам еще приедешь.

— Обязательно! Вот только с делами управлюсь — и приеду.

Они надолго замолчали. Первым тишину нарушил Степан.

— А у меня по литературе всегда тройки были. Да и те — с минусом. Физику любил, химию. А когда пятый десяток разменял, на книги запал, представляете? Из-за чтения даже монархистом заделался. И это еще что, я с женщиной одной работал в таксомоторном парке. Анной Петровной Нелюбовой зовут, не слыхали?

— Кажется, нет, — ответил Сидорин.

— Поинтересуйтесь. Она в Переславль-Залесский из Москвы переехала, на пенсию вышла и вдруг — стихи начала писать. Ни с того ни с сего — в пятьдесят восемь лет.

— Ни с того ни с сего не напишешь, — глубокомысленно изрек Санек.

— Тоже верно. Но я, когда с ней работал, представить себе не мог, что она поэтессой заделается.

— А может — баловство все это? — вновь подал голос Михайлов.

— Ты что? Уже две книги выпустила. Мне одну подарила. С дарственной надписью.

— Степан, — спросил таксиста Асинкрит, — вам ее стихи нравятся, или все дело в том, что вы с ней вместе раньше работали?

— И то, и другое, — честно признался тот.

— Наизусть что-нибудь помните? Чтобы представление составить.

— Помню. Книжка тонкая — всю за год наизусть выучил. Но вот вслух читать…

— А ты братан не ломайся, как тульский пряник. Сам сказал, желание клиента — закон, — поддержал Сидорина Александр.

— Ну, хорошо.

И, откашлявшись, таксист стал читать:

Я в России не гостья,Не чужая родня,На российском погостеПохоронят меня.

Под отеческим небом,У свечного огняРусской водкой и хлебомПомяните меня!

У Нелюбовой АнныГромких титулов нет,Напишите на камне:«Переславский поэт».

— Про водку и хлеб — хорошо, — одобрил Санек. — Ладно, ребята, давай дальше в города играть. Васильич, твоя очередь.

— Подожди, брат. Вы хорошо читаете, Степан, — Сидорин не лукавил. — Что-нибудь еще вспомните, пожалуйста.

Попросил, а сам загадал: если новое стихотворение будет светлым — то все закончится хорошо, если же…

— Что бы еще прочитать? Пожалуй, вот это:

Трава живет и нет ей дела,Зачем она на свете белом,И рвут ее, и мнут, и косят,Все терпеливо переносит,Пригреет солнце, дождик брызнет, —Растет и радуется жизни!Живу по принципу травыИ не ломаю головыВ чем жизни смысл, живу и ладно!Пишу стихи довольно складно,Кормлю собак бродячих, кошек,Шью платье синее в горошек,Гляжу на мир глазами внука:Жизнь — замечательная штука!Так и живу, пока живется,Была бы жизнь, а смысл найдется!

— Спасибо, — странно, но Сидорин теперь совершенно искренне верил, что все будет хорошо.

А Степан не только хорошо читал стихи, но и быстро вел машину, успев, во-первых, приехать в Москву раньше поезда, от которого отстал Александр, а во-вторых, рассказать любопытному Михайлову, почему книги сделали его монархистом.

— Точнее, одна книга. «Мать» Горького.

— «Мать»? — удивлению пассажиров не было предела.

— Горького с пьедестала снимают. Идиоты! Это же — великий писатель. Читайте Горького — и вы не пожалеете об этом.

— Считай, что убедил. Рассказывай дальше, полиглот.

— Полиглот — это из другой оперы, Александр, — поправил друга Сидорин. — Степан у нас библиофил.

— Понятно. Продолжай библиофил.

— Да, собственно, и продолжать нечего. Хорошая книга заставляет человека думать. А очень хорошая может всего его перевернуть наизнанку. Вот так и у меня с Горьким получилось. В школе проходил, что «Мать» — первый пролетарский роман, очень своевременная книга, как сказал Ильич.

— Какой Ильич? — переспросил Михайлов.

— Ленин, разумеется. И тут читаю о том, как Павел Власов, в сущности, пацан, жизнь свою рабочую начинал. Наверняка, подмастерьем. И понимаю, что настоящий писатель лгать не будет. Так вот, прочитал я, как Павел на свои первые зарплаты и гармонь купил, и рубаху модную, и галстук, и галоши, и трость, а еще вначале пить умудрялся, да еще мать неработающую содержал, — и подумал, что мне сейчас, в мои-то не юношеские годы, такое не под силу будет. Ружье Павел, если помните, думал купить — денег хватало, просто охотой не увлекся. Постоянно в театры ходил. Выходит, можно было нормально жить при батюшке-царе? А потом я еще кое-какие книги прочитал — и понял, что хотел бы жить в то время. Но, увы, ребятки — времена не выбирают…